Страница 127 из 141
Не потому, что глупая — потому что снаружи гряды зыбь, а у неё в борту заплата из тряпья и смолы, и всякий кормщик на свете выберет тихую воду, если она есть.
Канал — тихая вода.
Мы встали за южным плечом, в мёртвой зоне, где нас не видно с востока, и стали ждать.
Я лежал на носу и смотрел, как встаёт солнце.
«Про воду, товарищи.
Вода не оставляет следов. Это все знают, и все на этом обжигаются.
Она не оставляет следов на себе. Прошёл — и через минуту как не было, ни колеи, ни примятой травы.
Зато она с потрясающей честностью выдаёт три вещи, и выдаёт их прямо сейчас, в ту секунду, когда вы смотрите.
Первое — массу. Гружёное судно сидит глубже. Это видно. Не по осадке — осадку вы не разглядите за милю. По тому, как оно всходит на волну: гружёное всходит позже и тяжелее, оно не поднимается, оно продавливает.
Второе — скорость. По буруну под скулой. Ошибиться нельзя.
Третье, и это главное, — ошибку человека. Всякое неверное движение на воде видно немедленно: не туда положили руль, не в такт взяли весло, испугались и добавили. На суше вы можете ошибиться и поправиться, и никто не заметит. На воде за вами тянется след ошибки, и он держится ровно столько, сколько вам нужно, чтобы вас за него взяли. Поэтому запомните.
Наблюдая за судном, не смотрите на судно. Смотрите на воду вокруг него».
Гуляев. Пятый семестр, и это, между прочим, единственная его лекция, которую я слушал с начала до конца не отвлекаясь.
Они вышли из-за плеча в третьем часу после рассвета.
Первыми — два чёлна, разведка.
За ними, метрах в трёхстах, варда.
Замыкающим — третий чёлн.
Я смотрел на воду вокруг варды и увидел то, что и ждал.
Она всходила на зыбь поздно.
Каждая волна доходила до её носа, и нос сначала не поднимался, а зарывался, и только потом лез вверх, и с носа сходила вода. Гружёная под завязку.
И ещё одно, чего я не ждал и что оказалось лучше всего.
Она шла с креном на правый борт.
Градуса на три-четыре, ровно, постоянно.
Крен на постоянном ходу — это не груз.
Груз в лодке лежит, и его выравнивают в первый час, потому что грести с креном мучительно.
Крен, который не выправляют, — это либо дурак кормщик, либо вода.
Она набирала.
Заплата текла, и они, я думаю, всё утро вычерпывали и всё утро надеялись, что дотянут до своего берега.
Мы вышли из-за плеча, когда они прошли половину Долгой отмели.
Вышли не для того, чтобы догнать.
Для того, чтобы нас увидели.
Замысел был такой: выйти мористее гряды, в открытую воду, и пойти параллельно им.
Одно условие: мы должны были обогнать их и первыми оказаться у южного конца отмели. Иначе весь ход терял смысл: если они выйдут из канала раньше нас, дальше идёт открытая вода, и там двадцать четыре весла против двадцати — это просто двадцать четыре весла против двадцати.
Обгонять надо было снаружи гряды, по зыби.
И вот тут выяснилось, чего стоит один недостающий человек.
Я собирал двадцать одного и собрал двадцать. Двадцать гребцов и кормщик — это не круглое число из головы: варда на двадцать вёсел идёт при десяти с борта, а при девяти с одного и десяти с другого она всё время уваливается, и кормщик всё время подрабатывает рулевым веслом, а рулевое весло, поставленное под углом, тормозит.
В тихой воде эту разницу не заметишь.
На длинной зыби, снаружи гряды, я её увидел через десять минут: они шли каналом, по тихой воде, и мы их не обгоняли. Мы держались вровень и понемногу отставали.
Я снял себя со счёта и сел на весло.
Отдал Тиссе шест, показал: считай удары вслух, ровно, как я тебя учил, — и сел девятым с левого борта.
Это было правильное решение и, как выяснилось через час, очень дорогое.
Я грёб час десять. На шестой неделе ячменя, вторые сутки без сна, с левым предплечьем, зашитым позавчера конским волосом, и с двумя рёбрами, которых я до этого не чувствовал.
Рёбра я почувствовал на двенадцатом гребке.
Дальше я гребил и считал вместе с Тиссой, и на середине перестал считать и просто тянул, и последние двадцать минут не помню совсем.
Мы их обогнали.
Обогнали не намного, метров на четыреста, — но обогнали, и Кинт увёл варду вперёд и встал за грядой, там, где нас было видно.
Кормщик у них был хороший. Он увидел нас через минуту.
И у него стало два варианта.
Выйти наружу и драться.
Двадцать четыре весла против двадцати, пятьдесят человек против двадцати. Он бы нас смял.
Только для этого надо было выйти через проход в гряде, а гряда в том месте сплошная, и ближайший проход — в километре позади.
То есть развернуться, идти назад километр против зыби с текущей заплатой, выйти наружу и потом километр вперёд.
С гружёной, чиненой лодкой и с водой в трюме.
Или идти вперёд каналом, не обращая на нас внимания.
Канал через полтора километра кончается, и там мы его встретим.
Но через полтора километра он будет ближе к дому, а мы будем те же двадцать человек.
Он выбрал второе.
Правильно выбрал. Я на его месте выбрал бы так же.
Он не знал одной вещи.
Канал у южного конца Долгой отмели имеет порог.
Не риф — песчаный вынос: там, где лощина с острова выходит к морю, за столетия намыло горб поперёк канала.
Над горбом два метра воды. В отлив — метр семьдесят.
Пустая варда проходит. Гружёная проходит впритирку.
Гружёная, набравшая воды, идущая с креном три градуса на длинной зыби, которая раз в семь волн даёт провал глубже остальных, — не проходит.
Про горб я не знал.
Я его не мерил и в июле до него не доплыл.
Про него знал Кинт, потому что там весной ставят ловушки на осьминога, и он сказал мне о нём накануне, когда мы вдвоём чертили палкой на песке.
Я тогда спросил, точно ли.
Он сказал: я там сети рву каждую весну.
Они дошли до горба через сорок минут.
Мы шли снаружи гряды параллельно, метрах в двухстах, и я всё это время смотрел на воду вокруг них и видел, что заплата течёт всё сильнее: они уже не гребли всеми вёслами, четверо вычерпывали.
На горбу она села.
Без треска и без удара. Я вообще ничего не услышал.
Просто она вдруг перестала идти.
Нос поднялся, корма села, и вёсла заработали вхолостую.
Дальше у них было минут пятнадцать, чтобы разгрузиться и сойти.
Пятнадцать минут — это очень много. За пятнадцать минут пятьдесят человек могут выбросить груз, снять с мели лодку и уйти. Они начали разгружаться.