Страница 113 из 141
Потому что задача была не уничтожить противника. Задача была чтобы здесь можно было жить».
Гуляев. Последнее занятие пятого курса, и он ни разу за него не пошутил, и, я думаю, он в тот день говорил не про нас.
Никто мне не сказал спасибо.
Ни в тот день, ни через неделю, ни через год.
Про то, что я не пустил огонь в нижний ряд, вспоминали редко и вскользь, потому что нижний ряд стоял и было непонятно, что тут вспоминать.
А про то, что я дал уйти четырнадцати, говорили ещё долго.
Про Акара я узнал в третьем часу.
Его дом стоял в верхнем ряду вторым от края.
Двухуровневый, единственный такой на острове, с наружной каменной лестницей и с пристройкой без окон, в которой стояли одиннадцать больших сосудов, все неполные.
Он загорелся четвёртым.
Акар был снаружи обвода — он ушёл вниз мимо меня утром, после того как сказал своим не открывать никому.
Он не пошёл ни к берегу, ни ко мне.
Он весь день провёл в верхнем ряду, и что он там делал первые часы, я не знаю до сих пор.
А когда занялся его дом, он в него полез.
Это видели человек шесть.
Крыша уже горела и первый уровень был в дыму, и его держали, и он вырвался и пошёл внутрь.
Все, конечно, решили, что за запасами.
Одиннадцать питт — это то, чем остров живёт зиму, и то, ради чего строилась вся его власть, и всякий на его месте полез бы за этим.
Он пробыл внутри минуты полторы.
Вышел, кашляя, с обожжённой рукой и с одной вещью.
Он вынес корзину.
Небольшую — ту самую маленькую.
Ту самую, в которой лежало десять глиняных брусочков, и на одном из них были процарапаны три косые насечки дома Асси и короткая вертикальная чёрточка с двумя косыми внизу.
Список.
Он вынес список дани из горящего дома, а зерно оставил.
Одиннадцать питт, весь ячмень, всё, что он тридцать лет считал, отмерял и берёг, — сгорело в этом доме вместе с балками.
А он вынес десять глиняных брусочков.
Я его нашёл через полчаса.
Он сидел на камне у своего дома, спиной к огню, и держал корзину на коленях.
Правая рука была обожжена от кисти до локтя — не страшно, но скверно, потому что такое воспаляется.
Я сел рядом.
Я его спросил.
Я спросил прямо, потому что к тому дню разучился с ним осторожничать:
— Зерно?
Он посмотрел на меня, как на человека, который не понимает очевидного.
И объяснил.
Он объяснял недолго, и я понял всё, и вот что он сказал.
Зерно сгорело.
Его нет. Его не вернуть, и того, что осталось на острове, не хватит до весны, и это уже неважно, потому что решать это придётся потом.
А счёт сгореть не может.
Он сказал: если сгорит счёт, весной каждый скажет, что не должен.
Он сказал: и тогда весной у нас будет не голод. У нас будет драка.
Я сидел рядом с ним на камне у его горящего дома и очень медленно понимал, что он опять прав.
Двести человек. Голодная зима. Ни одного запаса.
И единственное, что удержит их от того, чтобы вырезать друг друга за мешок ячменя, — это порядок, при котором известно, кто кому что должен.
Не справедливый порядок. Просто известный.
И тогда я задал ему второй вопрос, и вот его я не готовил, и он вышел злой.
Я показал на корзину и сказал:
— Там Ниссо.
Он не отвёл глаза.
Он положил ладонь на корзину — обожжённую, ту самую — и сказал одно слово:
— Знаю.
К вечеру всё встало.
Огонь дошёл до разрыва и остановился. Верхний ряд догорал сам по себе.
Семьдесят сидели на галечнике у разбитых лодок и не лезли.
Тридцать наших стояли в проходе.
Четырнадцать — а их осталось двенадцать, двоих мы всё-таки достали на отходе — сидели наверху, у чаши.
И вот это было главное, и это я понял, когда солнце уже пошло к воде.
Они сидели у чаши.
То есть у единственного места на острове, где есть пресная вода.
Мы весь день таскали морскую и заливали ею стены. Мы вылили из всех питт нижнего ряда всё, что там было, — Тисса вылила, и она была права.
К вечеру на Саринте не было ни одного целого сосуда с пресной водой, кроме тех, что стояли за обводом у дома Акарру.
А чаша была наверху.
Под ними.
Двенадцать человек, сидящих у ручейка толщиной в мизинец, держали двести десять.
Им не надо было драться.
Им надо было сидеть.
Он спустился к нам на закате.
Один, без оружия, с поднятыми раскрытыми ладонями, и шёл он медленно, чтобы все успели рассмотреть.
Крупный, лет сорока пяти, в кожаном, с медным на поясе — тот самый, что утром на галечнике спрашивал у Вирро, где остальные.
Предводитель.
Он поднялся с берега — значит, за день успел вернуться к своим и снова подняться.
Он был не один.
В десяти шагах за ним шёл Вирро.
Не связанный. Шёл сам, медленно, глядя под ноги, и на нём не было ни верёвки, ни следов побоев, и он поднялся по той же улице, по которой двадцать лет носил мешки.
Он встал в стороне и не поднял головы ни разу.
Вот тут я и понял, откуда предводитель знает наши слова.
Он их не знал.
За день на разбитой варде, сидя на корме рядом со связанным стариком, который двадцать лет выносил счёт, можно выучить десяток нужных фраз, если тебе их подсказывают.
И можно узнать много другого.
Сколько у нас людей. Сколько раненых. Где дети. Сколько воды. Кто у нас теперь старший.
Я на Вирро не в обиде, и я это говорю не для красоты.
Ему было за шестьдесят. Он просидел день связанным на кренящейся лодке среди людей, у которых на гальке лежало двадцать своих.
Его не били.
С ним разговаривали — так же, как разговаривал со мной пленный в загоне, и ровно с той же целью, и я тогда сказал Кинту, что пленный тоже работает, и Кинт ответил, что он не вернётся.
Вернулся не пленный. Вернулось то, что он узнал.
Он встал на верхней улице, в тридцати шагах от нас, и стал говорить.
Говорил он на нашем.
Плохо, с чудовищным выговором, коротко — но на нашем, и говорил он громко, потому что говорил не мне.
Он говорил в посёлок.
Он сказал четыре вещи.
Первое. Вода наверху. Она их.
Второе. Они не уйдут. Лодки чинятся, а если не починятся — придут другие, потому что дорога известна.
Третье. Ему не нужен остров. Ему нужно то, за чем он пришёл: зерно, козы, чёрный камень и шесть человек по счёту.
Зерна нет — он видел, как оно горело. Значит, вместо зерна — люди.
Четвёртое он сказал в конце и сказал раздельно, и его услышали все.