Страница 59 из 171
Глава 28. Практика на живых
Читать ауру в Роще — с тремя подготовленными гулями, в тишине, под присмотром Ткача — это одно. Читать ауру на Грязном Рынке, где одновременно пульсируют десятки человеческих душ, где запах рыбы смешивается с запахом страха, а крики торговцев накладываются на беззвучный вой чужой боли, — это совсем другое. Силас называл это «практикой на живых». Я называл это погружением в океан чужого сознания без спасательного круга. И, как выяснилось, именно там я впервые увидел, как далеко простирается власть Вентру — и насколько она буквально врастает в души тех, кто им служит.
Грязный Рынок — так местные называли рыночную площадь в предместье, куда съезжались крестьяне со всей округи. Днём здесь торговали овощами, зерном и скотом. Ночью — информацией, слухами и кровью.
Я знал это место по прежней жизни. Днём — за три года до Становления — я бывал здесь с отцом: он покупал инструменты у кузнеца, а я глазел на лошадей и мечтал о мече, который мне никто не собирался дарить. Теперь я стоял здесь ночью — и рынок был другим. Не хуже. Не лучше. Иным — как и я сам.
Силас привёл меня сюда на двенадцатую ночь этого этапа тренировок. Мы стояли в тени полуразрушенной колоннады старого языческого храма — римского, судя по остаткам фресок на осыпающейся штукатурке. Отсюда открывался вид на всю площадь: ряды деревянных лотков, крытых грубой тканью; жаровни с углями, бросающие оранжевые отсветы на лица торговцев; груды мешков с зерном — серые, как спящие звери; клетки с курами, от которых тянуло помётом и мокрым пером. Сотни запахов сплетались в один густой, почти осязаемый коктейль: рыба (тухлая и свежая вперемешку), дёготь, конский навоз, кислое вино, чеснок, мокрая шерсть, дым от факелов и — под всем этим — кровь. Всегда кровь. Где-то мясник разделывал тушу; где-то нищий зализывал порезанный палец; где-то женщина с распухшей губой прятала лицо от мужа. Я чувствовал всё это — не носом, а Auspex, который уже включился автоматически, как только мы вышли из леса.
Звуков было не меньше. Торговцы выкрикивали цены — хрипло, надсадно, перебивая друг друга. Где-то звенел металл — то ли монеты, то ли ножи. Плакал ребёнок. Лаяли собаки. Пел пьяный, и песня его была непристойной. И сквозь всё это — низкий, почти неслышимый гул Сети, которая в людных местах звучала иначе: приглушённо, как будто чужие разумы создавали помехи, глушившие сигнал.
— Ты научился читать ауры в контролируемой среде, — сказал Силас, не поворачиваясь ко мне. Его глаза — серые, почти бесцветные — сканировали толпу с методичностью, которую я уже начал узнавать. — В Роще было тихо. Три ауры. Минимум помех. Ты показал отличный результат. Но контролируемая среда — это лаборатория. А нежизнь проходит не в лаборатории. — Он указал на толпу. — Здесь десятки людей. Их ауры накладываются, перекрываются, создают шум. Ты должен научиться читать одну ауру на фоне многих. Выбрать цель и отфильтровать остальное. Это как…
— Это как выделить сигнал из шума, — пробормотал я. — Соотношение сигнал/шум. Нужно повысить первое и понизить второе.
— Именно, — сказал он. — Начинай.
Я активировал Auspex 2 на полную мощность. И мир взорвался красками.
Это нельзя описать словами — можно только пережить. Представьте, что вы всю жизнь смотрели на мир через грязное стекло, а потом кто-то резко его протёр — и каждый цвет стал ярче в десять раз. А теперь добавьте к этому новое измерение: цвет, которого нет в физическом спектре. Не отражённый свет — эманация души. Эмоции, конвертированные в визуальные образы мозгом, который отчаянно пытался обработать данные, для которых у него не было «драйверов».
Десятки аур вспыхнули одновременно. Зелёные — покой, удовлетворение. Оранжевые — страх, тревога. Красные — гнев, агрессия. Синие — печаль, тоска. Жёлтые — возбуждение, жадность. Тёмно-зелёные, болотные — ложь, обман. Бледно-голубые — надежда. Розовые — любовь, привязанность. Серые — усталость, болезнь, угасание. Фиолетовые — знание. Редкие, драгоценные, пугающие.
Они накладывались друг на друга, смешивались, создавали какофонию цвета, от которой у меня закружилась голова. Сенсорная перегрузка — знакомая, но каждый раз ошеломляющая. Как будто сотня человек кричала тебе в ухо одновременно — только не звуками, а цветом.
Я пошатнулся. Схватился за колонну — холодный камень под пальцами помог заземлиться.
— Фильтруй, — раздался спокойный голос Силаса. — Одна аура. Выбери кого-то одного. Не пытайся охватить всё — это ошибка новичков. Сконцентрируйся на одной точке и расширяйся от неё.
Я выдохнул. Сконцентрировался. Выбрал ближайшую ауру — молодую женщину с корзиной яиц у ног, стоявшую в пятнадцати метрах от нас. Её физическое тело было обычным: простое платье, платок на голове, натруженные руки с обломанными ногтями. Но аура…
Её аура была бледно-голубой — основной фон спокойствия. Поверх него — жёлтые прожилки: она подсчитывала выручку, прикидывала, хватит ли денег на новую прялку. Где-то в глубине — розовое пятно: любовь к мужу, простому пекарю, чей образ промелькнул в её мыслях, когда она посмотрела на восток — туда, где стояла пекарня. Серый налёт на правом плече — боль в суставе от многолетнего ношения корзины. Здоровье — хорошее. Страха — почти ноль. Она была… нормальной. Счастливой в своей простоте.
— Опиши, — сказал Силас.
Я описал то, что видел. Он кивнул.
— Теперь — другой. Дальше. Торговец рыбой, вон тот, в грязном фартуке.
Я переключился. Старик. Шестьдесят три — возраст читался в замедленной, вязкой пульсации ауры. Основной фон — коричневый (усталость — хроническая, накопленная десятилетиями), с серыми пятнами (боль в спине — межпозвоночная грыжа, я вдруг понял это с уверенностью, которую не мог объяснить). Лёгкие красные искры — он злился на конкурента, молодого парня тремя лотками дальше, который переманивал покупателей. Но злость была поверхностной — привычной, почти ритуальной. Глубже, под слоями усталости и злости, пряталась бледно-голубая нить — любовь к внуку. Мальчик, лет семи, с деревянным мечом, который дед вырезал ему в прошлом году. Этот образ пульсировал в центре ауры, как сердце, качающее жизнь.
— Хорошо. Третий. Стражник у входа на площадь.