Страница 47 из 171
Оранжевый — страх. Не панический, не острый — глубокий, древний, почти забытый. Страх, который Силас носил в себе так долго, что перестал замечать. Я не знал его природы — но видел, как оранжевые прожилки пульсируют где-то на глубине ауры, в такт с чем-то, чего я не мог уловить.
Фиолетовый — мудрость? Знание? Опыт, накопленный за столетия. Этот цвет был рассеян по всей ауре мелкими точками, как звёзды на ночном небе.
Белый с золотым — любопытство. Искренний, почти детский интерес, направленный на меня. Силасу действительно было интересно, что я такое. Не как политику — как исследователю.
И — то, от чего у меня перехватило дыхание.
Тонкие чёрные прожилки. Они пронизывали всю ауру — не как случайные трещины, а как система. Узор. След от события, которое изменило саму структуру его существа.
Диаблери. Он совершал его. Когда-то, очень-очень давно. След остался в ауре навсегда — как шрам на душе.
— Ты видишь, — тихо сказал Силас. — Я чувствую твой взгляд. Не смотри на чёрные линии — это личное.
Я отвёл глаза. Молчание повисло между нами — не неловкое, но тяжёлое.
— Прости.
— Ничего. — Он вздохнул — человеческая привычка, от которой он так и не избавился, а возможно и не хотел избавляться. — Я знал, что ты увидишь. Поэтому и использовал себя как пример. Аура не лжёт, Артур. Она показывает всё. Каждое убийство. Каждое предательство. Каждую каплю украденной души. — Он помолчал. — Носи свою ауру осторожно. Потому что любой, у кого есть Auspex 2, прочитает тебя как открытую книгу. Через год — когда ты научишься маскировке, — ты сможешь прятаться. Но пока…
— Пока я — открытая книга, которую читает каждый встречный?
— Именно. — Он чуть улыбнулся. — Включая Мать Морбид. Так что учись быстро.
Следующие несколько ночей я провёл в Роще, тренируя Aura Perception на всём, что двигалось.
Сначала — животные. Мыши в подлеске: их ауры были простыми, почти одноцветными. Голод — оранжево-красный. Страх — ярко-жёлтый, вспыхивающий при моём приближении. Покой — бледно-зелёный, почти прозрачный. Читать их было легко — как разбирать детский рисунок после картины маслом.
Лисы — сложнее. В их аурах появлялись новые оттенки: серый (хитрость), коричневый (терпение охотника), и — неожиданно — бледно-розовый (привязанность к норе, к потомству). Хищники были сложнее травоядных — их эмоциональный спектр был шире.
Совы — самые удивительные. Их ауры пульсировали глубоким фиолетовым — цветом, который я позже научился ассоциировать с мудростью и знанием. У сов не было страха — только внимание. Бесконечное, бездонное внимание ночного охотника.
Потом — гули. Силас привёл двоих — мужчину и женщину, оба с пустыми глазами и послушными движениями. Их ауры были человеческими по форме, но с вампирскими «пятнами» — там, где кровь хозяина меняла их сущность. Преданность окрашивалась в золотой — яркий, почти сияющий. Страх перед хозяином — в оранжевый с чёрной каймой. И почти у каждого — глубоко под слоями, тщательно запрятанная — красная искра ненависти. Крошечная, но живая. Они служили вампирам — но где-то в глубине души ненавидели их. Себя — за то, что служат. И эту ненависть не мог заглушить даже Dominate.
— Гули — полезный инструмент, — сказал Силас, заметив мой взгляд. — Но не обманывайся их покорностью. Каждый гуль мечтает о свободе. Каждый гуль, если дать ему шанс, предаст хозяина. Их преданность держится на крови — и на страхе. Убери кровь — останется только страх. Убери страх — останется ненависть. Запомни это.
Я запомнил. И сделал мысленную пометку: «Никогда не заводить гулей. Слишком ненадёжный актив.»
А потом я прочёл ауру Каэля.
Мы сидели в Роще — он пришёл сам, как теперь часто делал. Сказал, что хочет «посмотреть, как ты учишься». Сел на соседний корень — достаточно близко, чтобы я мог слышать его дыхание (которого не было), и достаточно далеко, чтобы не нарушать моё личное пространство.
Я включил Auspex и посмотрел на него.
И это было… музыкой.
Буквально. Его аура не светилась — она звучала. Я не видел цветов — я слышал ноты. До-мажор — радость, лёгкая, звенящая, как маленький колокольчик. Ми-минор — глубокая, почти физически ощутимая тоска. Фа-диез — безумие, но не хаотичное, а структурированное, как авангардная симфония. И поверх всего — ровный, низкий гул: одиночество. Басовый ключ его существования.
Я замер. Auspex, настроенный на визуальное восприятие, выдавал ошибку — и мозг, не имея готового шаблона, сконвертировал данные в единственный доступный формат. Звук. Каэль был не «видимым» — он был «слышимым» существом. И моё восприятие, наткнувшись на эту аномалию, подстроилось под неё.
— Ты слышишь меня, — сказал Каэль. Это был не вопрос — констатация. Его голос — реальный, физический — совпал с нотой в ауре. Фа-мажор. Удовлетворение.
— Да. — Я всё ещё пытался осмыслить то, что видел… слышал. — Твоя аура… она не визуальная. Она — акустическая.
— Это моё Проклятие. — Он слабо улыбнулся. — Или мой дар. Или и то, и другое. Мой сир говорил: «Ты будешь слышать всё.» Он не сказал, что и другие будут слышать меня. — Он коснулся своего виска. — Каждый Малкавиан с Auspex 2, который смотрит на меня, слышит мою симфонию. Некоторых это пугает. Некоторых — завораживает. А некоторых — как Мать Морбид — раздражает. Она называет это «шумом». — Он усмехнулся. — Только теперь, когда появился ты, у неё появился новый источник шума. И мой стал чуть менее… заметным.
— Твоя аура — как целый оркестр.
— Сводный оркестр безумцев, — поправил он. — Дирижёр — я. Партитура утеряна. Музыканты пьяны. Но мы играем. Каждую ночь. Без антракта.
Я рассмеялся. Впервые за много дней — легко, без напряжения. И его аура — его симфония — на секунду стала громче, ярче, радостнее. Как будто мой смех добавил новую ноту в его партитуру.
Постепенно я научился различать ауры с расстояния. Сначала — вплотную. Потом — на пять метров. Десять. Пятнадцать. К концу второй недели я мог читать ауру человека на расстоянии двадцати метров — при условии, что фокусировался и не отвлекался на посторонние сигналы.
Но самым важным открытием был не радиус, а глубина.