Страница 44 из 171
— Я говорил тебе в первую встречу, — продолжил он, и его голос стал тише. — Твои мысли звучат иначе. Там есть слова, которых нет ни у кого из нас. «Гайд». «Патч». «Билд». Слова, которые звучат как… лёд. Или стекло. Или колокол под водой. Их нет в этой эпохе. Они из другого времени. Или из другого мира.
— Ты помнишь тот разговор, — сказал я.
— Я помню всё, что слышу. — Он сел на соседний корень, обхватив колени руками. — Это моё благословение и моё проклятие. Мой сир, когда обратил меня, сказал: «Ты был немым при жизни. Теперь ты будешь слышать всё.» И я слышу. Каждую мысль. Каждый шёпот. Каждую ложь и каждую правду. Я не могу это отключить. — Он коснулся своего виска длинными бледными пальцами. — Но среди всего этого шума есть ты. Ты звучишь… по-другому. Как новая нота в старой симфонии. И я хочу понять, что это за нота.
Он замолчал, и я впервые увидел его не как загадку, а как личность. Каэль был немым при жизни — вот откуда эта странная манера речи, плавная и музыкальная. Вот почему он двигался как звук, а не как тело. Его безумие было не бредом, не галлюцинациями, не паранойей — оно было тишиной, заполненной чужими голосами. Вечной тишиной, в которой он сам не мог издать ни звука — кроме эха.
— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил я.
— Потому что ты спросил. — Он пожал плечами. — В первую встречу ты спрашивал, кто я. Я ответил — «Каэль». Но этого мало. Ты хотел знать больше. Теперь ты знаешь.
Я посмотрел ему в глаза. Его взгляд был прямым, ясным — редкое качество для Малкавиан. Большинство из нас прячутся за своими безумиями, как за щитами. Каэль — нет. Его безумие было не щитом, а линзой. Оно не искажало реальность — оно преломляло её, показывая те частоты, которые другие не видели. Или не слышали.
— Все мы играем, — сказал он вдруг, глядя не на меня, а куда-то сквозь ветви ивы, в ночное небо. — В этой шахматной партии, которую разыгрывают старейшины. Но мы не знаем правил. Мы даже не знаем, какая фигура — мы. Пешка? Ферзь? Или просто пыль на доске? — Он перевёл взгляд на меня. — А ты знаешь. Ты знаешь правила. И это пугает. Особенно таких, как Мать Морбид. Она чует твоё знание — и оно жжёт её, как соль на рану. Потому что знание, которого у неё нет, — это угроза её власти.
— А тебя это не пугает?
— Я же сказал. — Он улыбнулся — грустно, почти незаметно. — Я не умею бояться. Вместо страха у меня — любопытство. Огромное, всепоглощающее любопытство. Мне интересно, что ты сделаешь. Куда пойдёшь. Как прозвучишь через сто лет. — Он помолчал. — Если доживёшь.
— Помоги мне, — сказал я. Слова вырвались раньше, чем я успел их обдумать. — Не просто слушать — действовать. Будь моими ушами в Сплетении. Собирай информацию. Кто что говорит, кто на чьей стороне, кто слаб, а кто силён. Ты слышишь всё — используй это.
Каэль долго молчал. Ветви ивы колыхались над нами — лёгкий ветер с болота шевелил их, и луна рисовала на земле движущиеся узоры, похожие на карту несуществующей местности. Где-то в Сети пульсировали чужие голоса — далёкие, приглушённые, неразборчивые. Но здесь, в Роще, была только тишина и два вампира, сидящие на корнях.
— Ты понимаешь, о чём просишь? — сказал он наконец. — Ты просишь меня выбрать сторону. Я никогда не выбирал сторону. Я — Эхо. Эхо не выбирает — оно просто отражает. Так было безопасно. Так было… правильно для меня.
— Но ты уже выбрал, — сказал я тихо. — Когда предупредил меня о Морбид. Когда оставил записку. Когда сидел со мной на крыше и смотрел на луну. Ты выбрал не сейчас, Каэль. Ты выбрал в ту ночь, когда впервые пришёл в Скрипторий.
Он смотрел на меня долгим взглядом. В его ауре что-то сдвинулось — серо-голубой цвет стал на полтона теплее.
— Это опасно, — сказал он. — Для меня. Если Морбид узнает…
— Она не узнает. — Я подался вперёд. — Ты — Эхо. Ты для того и создан, чтобы слушать. Никто не заподозрит тебя в шпионаже — потому что ты всегда слушал. Это твоя природа. Вопрос только в том, кому ты передашь услышанное.
— А если ты — такая же угроза, как она? — Его глаза сузились. — Если твоё знание — не спасение, а проклятие? Если ты используешь меня, как Вентру используют всех вокруг?
Я выдержал его взгляд. Вопрос был справедливым — он видел достаточно вампирской политики, чтобы не верить в бескорыстные союзы.
— Тогда ты узнаешь это первым. — Я говорил медленно, взвешивая каждое слово. — И успеешь уйти. Ты всегда можешь уйти, Каэль. Это то, что ты делаешь лучше всего. Но если ты останешься — я обещаю: ты будешь не инструментом. Ты будешь… — я запнулся, подбирая слово, — партнёром.
Он тихо рассмеялся — звук, похожий на перезвон маленьких колокольчиков.
— «Партнёр». Ещё одно твоё слово. Оно звучит… тепло. Не как стекло. Как дерево. — Он помолчал. — За десять лет нежизни никто не предлагал мне быть партнёром. Меня использовали. Меня слушали. Меня боялись. Но «партнёр»… — он попробовал слово на вкус, — это что-то новое.
В его ауре снова что-то изменилось. Серо-голубой цвет стал теплее — на полтона, на волосок. Но я заметил. Современник внутри меня отметил: «Он только что принял решение. Он выбрал сторону.» Метагеймер добавил: «Союзник подтверждён. Уровень доверия: предварительный. Требуется верификация через 90 дней.» Малкавиан прошептал: «Эхо… нить… ещё одна нить в Полотне… теперь нас двое…»
— Хорошо, — сказал он наконец, и его голос обрёл странную, почти торжественную интонацию. — Я буду твоими ушами. Но у меня есть цена.
— Какая?
— Расскажи мне. — Он подался вперёд, и его глаза загорелись тем самым любопытством, которое я уже видел в Скриптории, но теперь — удесятерённым. — О том, откуда ты. О мире, где нет Маскарада. Где вампиры — это игры и книги, а не существа из ночных кошмаров. Где «интерфейс» — это обычное слово, а не пророческий бред. Я слышал обрывки твоих мыслей в Сети — но этого мало. Я хочу услышать эту музыку. Полностью.
Я смотрел на него — на самого странного из всех Малкавиан, которых я встретил, — и думал: можно ли доверять тому, чьё безумие — слышать всё? Тому, кто может в любой момент стать рупором твоих секретов? И одновременно — тому, кто уже дважды рисковал собой ради тебя: предупредил о ловушке Морбид и оставил честную оценку твоего провала?
Может ли доверие между двумя безумцами быть реальным? Или это просто ещё один слой безумия — самый опасный из всех?