Страница 21 из 171
На ветвях висели нити. Тысячи нитей — тонких, серебристых, паутинных. Они сплетались в узоры, и узоры эти двигались, дышали, жили своей жизнью. Каждая нить — чья-то судьба? Чей-то разум? Чей-то голос в Сети?
Одна из нитей тянулась от дерева прямо ко мне. Она была привязана — не к руке, не к ноге или к шее. К чему-то внутри. К тому, что я ещё не научился называть.
— Ты — узел, — сказал голос.
Он не звучал в ушах. Он звучал в голове — или в груди, или где-то ещё глубже. Бесполый, спокойный, почти ласковый. Как голос врача, сообщающего диагноз.
— Самый странный узел в Полотне. Тебя не должно было быть. Но ты есть. И нить уже протянута.
— Какая нить? — мой собственный голос прозвучал глухо, будто через воду.
— Та, что свяжет тебя с Ним. С тем, кто уже видит тебя своими бесцветными глазами.
Силас.
— Что ему нужно?
— Он ищет ответ — как и ты. — Пауза. — Вы похожи больше, чем тебе кажется. Но он старше. И он уже знает, что ответы не приносят облегчения.
— Кто ты?
— Я — голос дерева. Голос Сети. Голос всех, кто слушает. — Ещё одна пауза. — Ты тоже будешь слушать. Скоро. Очень скоро. Один из нас.
Я проснулся.
Сердце колотилось. В руке — зажата ветка полыни, которую я достал из тайника. Я не помнил, как взял её. Простыня была мокрой от пота.
За окном брезжил рассвет.
И на подоконнике — я увидел это ещё до того, как подошёл, — лежал следующий подарок. Маленький узелок из серебристой нити. Как те, что висели на дереве.
Как та, что тянулась ко мне.
Я больше не мог игнорировать.
Восемнадцать лет я ждал магии — и не находил её. И вот теперь, когда я перестал ждать, она сама нашла меня. Не через Систему, не через интерфейс, не через заклинания. Через сны. Через подарки. Через странные смерти и странные взгляды. Через то, что я отказывался называть.
«Это не игра, — сказал я себе. — Во что бы я ни попал — это не RPG. Здесь нет сохранений. Нет респауна. Нет кнопки "выйти в меню". Если здесь водятся вампиры — я должен знать. Пока они не пришли за мной.»
Я сел за конторку. Взял перо. И написал письмо — самому себе.
«Ты не сумасшедший. Повторяю: ты не сумасшедший. За тобой наблюдают — это доказанный факт. Подарки, сны, взгляд в спину — это не совпадения. Это система, которую ты пока не понимаешь. Твоя задача: узнать, кто оставляет подарки. Узнать, зачем. Узнать, что будет дальше. И подготовиться. Потому что, если ты прав — если это Мир Тьмы, — то подготовка может спасти тебе жизнь. Или то, что от неё останется.»
Я подписался. Сложил пергамент. Спрятал в щель под подоконником — туда, где оставляли подарки. Пусть тот, кто читает мои сны, прочитает и это.
Пусть знает, что я — знаю.
Дни потекли вязко, как болотная вода.
Я продолжал работать. Переписывал Псалтырь. Помогал брату Кадмону. Считал припасы. Шутил с Лукой. Внешне — ничего не изменилось. Но внутри шла тихая, постоянная война.
Современник цеплялся за рациональность: «Есть объяснение. Всегда есть объяснение. Просто у тебя недостаточно данных. Продолжай наблюдать. Не делай поспешных выводов.»
Метагеймер — с каждым днём громче — настаивал: «Ты знаешь, что́ это. Ты видел эти паттерны сотни раз. Ранки на шее — следы кормления. Сны о дереве — прикосновение Сети. Подарки — проверка реакции. Кто-то готовит тебя. К чему — неизвестно. Но если это Обращение — тебе нужно решить, хочешь ли ты этого. До того как решение примут за тебя.»
А третий голос — тот, которого ещё не существовало, — молчал. Но его молчание было громче слов. Оно вибрировало где-то на границе восприятия, как струна перед тем, как лопнуть.
Оглядываясь назад: я был так близок к истине — и так далёк от неё одновременно. Я знал, что за мной наблюдают. Знал, что мир — не такой, каким кажется. Но я думал в категориях «шпион», «колдун», «тайное общество». Я не думал «вампир». Потому что вампиры — это фантастика. А фантастики не существует. Даже когда она стоит у тебя за спиной и оставляет тебе дары на подоконнике.
Мой мозг делал то, что умел лучше всего: строил рациональную модель реальности. И каждый новый факт он втискивал в эту модель, даже если для этого факт приходилось искажать до неузнаваемости.
Психологи называют это когнитивным диссонансом. Я называю это выживанием. Потому что, если бы мой мозг не защищал меня от истины, я бы сломался раньше. Гораздо раньше.
Последний подарок был самым страшным.
Записка. Маленький клочок пергамента, придавленный той самой чёрной монетой, чтобы не унесло ветром. Я развернул её.
Рисунок. Дерево с нитями — точь-в-точь как в моём сне. Та же крона, те же корни, та же серебристая нить, тянущаяся к одинокой фигурке внизу. И под рисунком — два слова, выведенные тем же аккуратным, не-писцовым почерком:
«Ты готов?»
Я стоял у окна и смотрел на записку. Солнце поднималось над монастырской стеной, и его лучи ложились на каменный пол жёлтыми квадратами. Где-то в трапезной уже гремел котлами Лука. Где-то в церкви брат Томас зажигал свечи к утренней службе.
Обычный день. Обычная жизнь.
Но в моей руке дрожал клочок пергамента, и два слова на нём меняли всё.
«Ты готов?»
Нет, подумал я. Я не готов. Я не знаю, к чему готовиться. Но я уже понял: ответ «нет» не принимается.
Я взял перо. Перевернул записку — на обороте. И написал три слова в ответ:
«Я слушаю. Говори.»
Положил записку на подоконник. Туда, где оставляли подарки. И стал ждать.