Страница 14 из 171
Его обнаружил брат Павел. Августин сидел за своей конторкой в скриптории — в той же позе, в какой работал всегда, — но перо выпало из пальцев, а голова склонилась набок. Псалтырь перед ним был раскрыт на сорок девятом псалме. «Deus deorum Dominus locutus est…»
Бог богов, Господь, заговорил.
Но Августин уже не слушал.
Меня позвали, потому что за последние недели я приобрёл репутацию человека, который «разбирается в телесных недугах». Я вошёл в скрипторий, ещё не зная, что увижу.
Августин был мёртв — это было ясно с первого взгляда. Кожа серая, губы синие, глаза открыты. Но не это остановило меня на пороге.
Он улыбался.
Мёртвый человек, сидящий за столом в скриптории, с пером, выпавшим из руки, — и с улыбкой на лице. Спокойной, почти блаженной. Как будто в момент смерти он увидел что-то прекрасное. Или что-то, что заставило его забыть о страхе.
Я подошёл ближе. Осмотрел тело — насколько позволили познания. Ядов не было — по крайней мере, известных мне. Следов насилия — ни синяков, ни ран. Кровь не текла. Сердце просто остановилось.
Человек перестал жить — и улыбнулся напоследок.
— Сердце, — сказал брат Кадмон, стоявший рядом. — Бывает. Он был стар.
Августину было, может, пятьдесят пять. По меркам X века — да, стар. По меркам XXI века — средний возраст, ещё жить и жить.
Но не в этом мире. Не сейчас.
Я закрыл ему глаза. Опустил веки — осторожно, как делал когда-то матери, когда боялся, что она уже не проснётся. Кожа была холодной. Холоднее, чем должна быть у человека, умершего несколько часов назад? Я не был уверен. Я не был врачом. Я просто был парнем, который знал о салициловой кислоте.
Монахи шептались. «Проклятие», — сказал кто-то. «Знак», — сказал другой. Брат Павел мрачно молчал и смотрел на меня с выражением, которое мне не понравилось, — как будто я имел к этому какое-то отношение.
Я не имел. По крайней мере, я так думал.
Августина похоронили за монастырской стеной. Капеллан прочёл молитву. Земля была влажной и пахла весной.
Я стоял у края могилы и думал о том, что завтра снова сяду за конторку. Рядом с той, за которой сидел Августин. На которой ещё, наверное, остались капли чернил с его последнего пера.
Жизнь продолжалась.
Так мне тогда казалось.
Я не помню, чтобы я тогда заметил две крошечные ранки за его ухом. Они были — я уверен, что они были, — но мой мозг, ещё не готовый принять реальность, просто стёр их. Как шум. Как помеху. Как глюк в матрице, на который не обращаешь внимания.
Но подсознание — оно заметило. И записало. Оно всегда записывает.