Страница 12 из 171
Каждое слово — через фильтр. Каждая фраза — проверка на совместимость с X веком.
Я жил в режиме перманентного «Теста Тьюринга для Средневековья» — и это выматывало сильнее, чем работа в поле.
Но я справлялся.
Переписка Псалтыри оказалась медитативным занятием. Рука привыкала к перу; глаз привыкал к минускулу; мозг привыкал к ритму. Образец за образцом, строка за строкой. Beatus vir. Domine, ne in furore. Miserere mei, Deus. Слова, которые я помнил смутно — как музыку, которую слышал в детстве, — теперь обретали плоть под моей рукой.
Через неделю брат Мартин сказал, что у меня «почти прилично получается». Это была высшая похвала, которую он мог выдавить.
Монахи делились на три категории.
Первая — старые. Те, кто были здесь всегда и будут здесь всегда. Брат Августин, сухой как щепка, с тихим голосом и безупречным минускулом; он работал молча, часами, и от него исходило странное, умиротворяющее спокойствие. Брат Павел — его полная противоположность: краснолицый, громогласный, ненавидевший всё новое, включая меня. Брат-келарь, ведавший припасами, — безымянный в моей памяти, но запомнившийся тем, что считал всё на римских цифрах и постоянно ошибался.
Вторая — молодые послушники. Мои ровесники, пришедшие сюда по разным причинам: кто — от бедности, кто — от набожности, кто — потому что третьему сыну лорда не светило наследство. Они держались стайкой и смотрели на меня с любопытством, смешанным с настороженностью. Я был чужаком — не из их деревень, не из их мира.
Третья — брат Лука. Он заслуживает отдельного упоминания.
Лука был поваром. Не писцом, не богословом — просто поваром. Здоровенный детина лет двадцати пяти, с руками-лопатами и улыбкой, которая делала его лицо на удивление детским. Готовил он отвратительно — монастырская похлёбка была его коронным блюдом, и она была ужасна, — но при этом он был единственным человеком в этом месте, кто не пытался выяснить, «что я такое».
Он просто принял меня.
— Ты смешной, — сказал он на третий день, когда я помогал ему на кухне (дополнительная работа в обмен на дополнительную миску). — Говоришь как учёный, а работаешь как крестьянин. Откуда ты такой?
— Издалека.
— Ясно. — Он помешал варево. — Ну, издалека так издалека. Главное, что руки не из задницы.
Это было… неожиданно. За восемнадцать лет у меня не было друга — если не считать Брата, который был скорее обязанностью, чем другом, и уж точно не был человеком, с которым можно поговорить. А Лука — он просто был рядом. Молчал, когда я хотел молчать. Болтал, когда я мог слушать. И никогда — ни разу — не смотрел на меня как на «странного».
Я не мог ответить ему полной честностью. Не мог рассказать о реинкарнации, о XXI веке, о будущем. Но я мог быть благодарным. И я был.
На второй неделе случилось небольшое, но важное событие.
Брат-келарь, подсчитывая запасы зерна, в очередной раз запутался в римских цифрах. У него выходило, что зерна должно хватить на три месяца, хотя по факту его оставалось на месяц. Я наблюдал за этим мучением минут десять, а потом не выдержал.
— Можно я попробую по-другому?
Он уставился на меня.
— Что значит «по-другому»?
Я взял уголёк и нарисовал на доске таблицу. Колонка «приход», колонка «расход», колонка «остаток». В каждой колонке — не римские цифры, а арабские. 1, 2, 3… То есть, строго говоря, индийские, но здесь об этом не знали. Я записал числа быстро, столбиком вычел расход из прихода и подвёл итог.
Брат-келарь смотрел на таблицу минуту. Потом ещё минуту. Потом перевёл взгляд на меня.
— Что это за знаки?
— Цифры, — сказал я. — Их придумали… — я осёкся. «Арабы» было бы неправильным ответом — слишком далеко, слишком подозрительно. — …учёные люди в жарких странах. С ними считать быстрее.
— Быстрее, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Быстрее, чем XLIV минус XXVII?
— Гораздо быстрее.
Он хмыкнул. На следующий день таблица в кладовой была переписана арабскими цифрами. Через неделю ими пользовались все, кто имел дело с учётом. Монахи, может, и не любили новшеств, но точный подсчёт зерна они любили больше.
Это был мой первый вклад в монастырь — помимо переписки Псалтыри. И я чувствовал странную, почти забытую гордость.
Прокачка Academics: +5 XP. Шучу. Никаких очков опыта. Только молчаливое уважение брата-келаря и на одну ошибку меньше в учёте зерна. Но по меркам X века — неплохо.
На третьей неделе я попал в больницу.
Не как пациент — как помощник. В монастыре была небольшая больница, куда приносили больных из поселения, и брат-лекарь — сутулый старик по имени брат Кадмон — обнаружил во мне неожиданные познания в медицине.
Случилось это так. Принесли ребёнка с лихорадкой — мальчик лет пяти, горел, метался, мать плакала. Брат Кадмон поставил диагноз: «воля Божья», и начал молиться.
Я стоял рядом и кусал губу.
— Кора ивы, — сказал я тихо.
Брат Кадмон повернулся.
— Что?
— Кора ивы. Отвар. Снижает жар. — Я помедлил. — Мне мать рассказывала. Травница.
Это была ложь — моя мать не была травницей, а мои знания о салициловой кислоте имели источником курс органической химии, прослушанный в прошлой жизни. Но ссылаться на «мою прошлую жизнь» было рискованно.
Брат Кадмон нахмурился. Потом пожал плечами.
— Хуже не будет.
Хуже не стало. Через день ребёнок выздоровел — возможно, сам по себе, возможно, благодаря отвару. Но брат Кадмон запомнил. И с тех пор, когда приносили больного, он иногда обращался ко мне: «Что там твоя мать-травница говорила?»
Я рассказывал. Не всё, что знал, — мои знания о микробиологии и антибиотиках были здесь бесполезны и опасны. Но базовые вещи: отвар коры ивы от жара, мёд на раны (слабый антисептик), чистая вода вместо грязной (профилактика инфекций), изоляция больных (карантин). Элементарные вещи, которые любой человек XXI века знает со школы, — но которые здесь были откровением.
Это не была магия. Это не была Дисциплина. Это были просто знания.
Но понемногу, незаметно, они работали.
Прокачка Medicine: +10 XP. Ладно, ладно. Просто меньше людей умирает от того, от чего умирать не обязательно. Хотя это, если подумать, больше, чем любые очки опыта.
На исходе первого месяца я впервые увидел смерть.
Не смерть вообще — смерть вообще я видел и раньше: старики в деревне умирали, младенцы умирали, однажды волки задрали соседскую корову. Но то была смерть естественная, смерть-как-часть-жизни.