Страница 6 из 58
Глава 3
Дверь душевой захлопнулась за нами, отрезала даже неяркий свет ночника, что горел в палате.
Внутри было темно, тесно, пахло хлоркой и кафелем...
И Дагаевым— кровью, табаком, мужским парфюмом и потом. Я ударилась спиной о холодную стену.
И в темноте этой совсем потерялась.
Он целовал жарко, голодно, на грани.
Господи!
Мужские губы вжимались в мои с отчаянной силой, язык требовательный, наглый, проникал без
разрешения.
– Пусти!
Хотела вырваться, но он поймал мой подбородок пальцами, сжал. В темноте ничего не видно,
только чувствуется.
Его дыхание.
Его губы.
Его руки.
Одна — на талии, сжала бок, там, где мягко, где я вечно прячу под бесформенными халатами
то, что считаю лишним. Мужские пальцы тело мое исследовали в темноте.
— Какая же ты мягкая, Малышкина, — прошептал он мне в губы, щеки языком коснулся — И
горячая.
— Дагаев, отвали сейчас же!
– Нет, булочка. Как же выпустить такую из рук? Сначала я везде тебя поцелую. Потрогаю, – он
прикусил мочку уха, и меня током прострелило от макушки до пяток.
Боже!
Дай мне сил оттолкнуть этого мерзавца! Этого бандита, хулигана из моего прошлого, из-за
которого я страдала!
Но он продолжал целовать шею, скулы, губы...
И ужасная мысль вдруг ударила меня, как пощечина.
Как же я сильно истосковалась по мужским рукам!
Ведь Антон давно не прикасался ко мне...
Не так.
Не по-настоящему.
Он говорит: «Устал, Лин», «Голова болит», «В следующий раз». Он ложится со мной в одну
постель каждый вечер и целует в лоб. И этот его следующий раз я уже полгода жду. Он не
говорит про мой вес.
Но он и не хочет меня.
А эта сволочь – хочет! Я чувствую каждой клеткой желание мужского тела, прижатого к моему.
И даже не заметила, как он расстегнул мои белые джинсы...
Господи, нет уж, я этого не допущу никогда!
– Не смей, руки убери! – у стены забилась. – Дагаев, нет! Прекрати, я серьезно!
– Я тоже не шучу, – его усмешка низкая, хриплая, голос полон огня. Пальцы у него ловкие,
быстрые — бандитские пальцы, привыкшие к оружию, к деньгам, к женщинам. Его ладонь
скользнула по моему животу ниже, к резинке трусиков.
И дальше под ткань.
Ох...
— Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Мы взрослые люди, пампушка, и я сейчас сделаю тебе приятно
по-взрослому.
– Не смей, не вздумай! Пусти я сказала! – схватилась за его плечи необъятные, оттолкнуть
пытаясь.
И ахнула, когда его пальцы скользнули мне между ног.
Так легко, так морко.
– Я чувствую, как ты не хочешь, – шепнул он мне на ухо. Прижал крепче, не давая вырваться.
И начал делать свое грязное дело!
Пальцы по влаге скользили. Умело. Грубовато. И совершенно невыносимо, от его движений все
сжималось и ныло, и захотелось быстрей, и сильнее...
Ах, черт!
Он не спешил, он изучал, нажимал и водил круги. Я закусила губу, чтобы не застонать, но он
он будто этого и ждал.
— Молчишь, пышка? — прошептал Дагаев. — А зря. Я стараюсь доставить тебе удовольствие. И
хочу слышать, как тебе хорошо.
– Не будет этого, – выдохнула. Я уже вот-вот сорвусь. – Убери руки и...
— Сейчас посмотрим, — он ускорился. Нажал сильнее.
И еще.
Еще раз.
И мир вокруг меня рухнул.
Так быстро.
Я закричала!
В темноте, прижатая к холодной плитке, с его горячей ладонью в моих джинсах, с его губами
на моей шее, я взорвалась.
Изнутри.
На цветные осколки.
Волна шла откуда-то из живота, поднималась выше, ломала позвоночник, вышибала воздух.
– Да! Да! Да! – кричала в потолок.
— Какая реакция, Малышкина, – Дагаев задрал мою футболку и сжал полную, ноющую от
удовольствия грудь. Пальцы впились в кружево белья, потянули. Коснулись кожи.
Он целовал.
И меня накрывало второй волной, уже медленной, сладкой.
— Какая сочная, — шептал он, целуя меня в уголок губ. — Пышка зажигательная. Я всегда знал,
что под безразмерной одеждой прячется ненасытное тело.
Я дышала шумно, прерывисто. И понимала, что возвращаюсь с небес на землю.
После такого яркого удовольствия меня накрыла пустота. Оглушительная и холодная, как ведро
ледяной воды.
Боже, Малышкина, что ты творишь!
Я стою в тёмной душевой с задранной футболкой, с расстёгнутыми джинсами, с его рукой,
которая всё ещё между ног у меня.
Это невероятно, невозможно...
Я только что саму себя предала. Ту старшеклассницу, которая рыдала в школьном туалете. Ту
Лину, которая поклялась, что никогда не даст этому человеку ни единого шанса!
И что я сделала?
— Пришла в себя, Малышкина? — в темноте прозвучал его голос. Он лизнул мою шею, и я
вздрогнула. — Теперь твоя очередь. Приласкай меня. Будь хорошей девочкой.
Он взял меня за плечи. Начал опускать вниз. На колени.
Ах!
Меня прорвало!
Рванулась из его рук, нащупала в темноте за шторкой холодный металл душа. Лейку схватила и
дернула рычаг.
Ледяная струя ударила ему в грудь.
– Твою мать! – Дагаев отшатнулся.
Я тут же выскользнула, нашарила ручку и вывалилась в палату.
– Булочка, это как понимать? – в неярком свете, что в ванную упал, он сдернул с крючка
белое полотенце и начал вытираться.
Между нами порог.
С моей стороны свет, по ту сторону тьма.
Я судорожно застегивала джинсы и словами плевалась:
– Слушай меня, Дагаев! То, что случилось между нами десять лет назад — я тебе не простила и
не прощу. Ты сейчас силой воспользовался и моей растерянностью. Но этого больше не
повторится! Никогда! А если ещё раз ко мне полезешь — я клянусь своим скальпелем, я тебе
хозяйство отрежу. Аккуратно, профессионально, под местной анестезией. Будешь самым гладким
авторитетом в истории. И самым грустным!
С силой захлопнула дверь душевой и выскочила из палаты. Влетела в коридор, как пуля —
растрёпанная, красная, с горящими щеками.
Под потолком блестящие лампы, вокруг стены цвета слоновой кости и идеально чистый блестящий
пол, пахнет моющим средством – все как обычно, это мой привычый мир.
Только вот на кушетке, расставив ноги и положив пистолеты на колени, сидят два верных
приспешника Дагаева. Один ковыряется в телефоне, второй жует бутерброд, который Зоя, видимо,
соорудила на кухне.