Страница 2 из 58
— Идиопатическая. Смертельная. Для него.
Дагаев тихо засмеялся и тут же поморщился от боли. Но не застонал. Он смотрит на меня снизу
вверх, лежа на спине, в налипшей на тело рубашке, и у него хватает наглости раздевать меня
взглядом!
— Э, врачиха, че там за базар такой гнилой? — рыкнул от двери голос одного из бугаев.
Грубый, как наждак. — Живо взялась за работу, пышечка. Пока башку не прострелили.
– Господи! – ахнула Зоя. – Лина, ты же видишь, они не шутят! Давай, делай что-нибудь!
Нет!
Не хочу!
Кого угодно готова лечить, хоть инопланетянина, только не этого!
Я прикрыла глаза на секунду, через плечо отбросила светлую косичку и приказала громилам:
– Вон. И чтобы никто не входил. Мне нужна тишина. И сосредоточиться.
Бугаи переглянулись и посмотрели на своего главаря. Тот царственным кивком отправил их вон
и упал на стол, будто сил лишившись.
Дверь скрипнула, осталась прикрытой.
Мы одни.
Ох...
Я взяла ножницы и в воздухе ими щелкнула. Приблизилась к Дагаеву и разрезала рубашку от
горла до низа, резко, зло. Чёрные полы раскинула в стороны.
И передо мной открылось это.
Грудная клетка — широкая, с чёткими контурами мышц, как будто вырезана из камня, но живая,
горячая, покрытая испариной. Тёмные волосы на груди спускаются тонкой дорожкой к животу, где
играют кубики пресса — даже сейчас, с пулей, с потерей крови...
И татуировки.
Целое полотно. На правой стороне груди — какая-то абстракция. На рёбрах — хищный оскал
льва. На левом бицепсе, который напрягается, когда он чуть приподнимается — надпись на чужом
языке.
И шрамы.
Старые, белые полосы — порезы? Ножевые?
Я ведь слышала о нем, совсем недавно, в новостях. Диктор вещала, что крупный
предприниматель Дагаев замешан в темных делишках, информация появилась о его теневом
бизнесе, и его арестовали, но выпустили под подписку о невыезде...
Я тогда канал переключила, знать о нем ничего не хотела...
И сейчас не хочу!
Я не хочу рассматривать его тело.
Но глаза бегут сами. Плечи — широкие, мощные. Ключицы — резкие, под ними тени. И живот, где
кровь растекается красной лужицей, но даже это не портит картины.
Он заметил мой взгляд.
— Нравится? — голос хриплый, соблазнительный. — Можешь потрогать, Малышкина. Бесплатно. По
старой дружбе.
— Тихо, Дагаев.
Я осматриваю рану. Пальцы погружаются в кровь — тёплую, липкую. Я профессионально, быстро
проверяю: ничего жизненно важного не задето. Пуля прошла навылет, чисто, по касательной.
Если бы на сантиметр левее — печень. Если бы на два — позвоночник.
Ему повезло.
Как всегда везло.
— Ты счастливчик, ничего серьезного, — бросила, накладывая тампон.
— Это не счастье, — он прикрыл глаза, но продолжал улыбаться. — Это судьба. Я должен был
доехать именно к тебе, булочка, должен был попасть в твоих пухлые ручки.
— Не называй меня так.
— А как? Пышечка? Пампушка? Или ты теперь любишь, когда называют «доктор»? — он открыл
глаза, и в них — чёрт знает что. Боль. И ещё что-то тёмное, жадное, тягучее. — Ты не
изменилась, Лина. Всё такая же… аппетитная.
Его рука — татуированная, с пальцами, унизанными серебряными перстнями — вдруг легла мне на
поясницу. Нагло. Властно. По-хозяйски. Пальцы сжали ткань халата, а под ней — мою кожу, мой
жирок, из-за которого я немного комплексую, а он, похоже…
— А, нет, ты стала еще сочнее, — выдохнул Дагаев.
И сжал ягодицы.
Вот сволочь!
Я среагировала мгновенно. Схватила скальпель побольше и приставила к его горлу.
Остро.
В миллиметре от сонной артерии.
— Лапы убрал. Ещё раз меня тронешь — я тебе кое-что отрежу. Я серьёзно, Дагаев. Алиби у
меня железное — спасала бандита, но не получилось.
Он скосил глаза на скальпель. Потом на меня. Хмыкнул и убрал руку. Но не сразу. Медленно,
так, чтобы я почувствовала движение каждого пальца.
— Злая стала, Малышкина. Дерзкая. А я думал, ты всё такая же скромница.
— Если ты не замолчишь, Дагаев, я решу, что пуля была недостаточно хорошей попыткой
отправить тебя на тот свет.
Он смотрит на меня и улыбается.
Я обрабатываю рану. Шью. Грубо, быстро он шипит, напрягается, но не кричит. Только сжимает
край стола, так что костяшки белеют.
— Боль сильная, — Дагаев усмехнулся. — Можно было поласковее, но ты это специально, да?
— Догадливый. Мозги пуля не задела?
— Нет. Мозги и член – два органа, которые работают у меня всегда. Бесперебойно. На сто
баллов.
Я невольный взгляд бросила на его бедра и покраснела.
Дала себе мысленную пощечину.
Очнись, Малышкина!
И продолжила свое дело.
Наложила повязку.
Всё.
Он выживет.
К сожалению.
— Лежи смирно. Сейчас позову твоих псов и пусть тебя забирают. И, надеюсь, мы с тобой
больше не встретимся.
Я уже развернулась, чтобы уйти.
— Малышкина, – Дагаев поймал мою руку и удержал. Пальцы у него сухие и горячие, хватка
сильная, будто бы не он только что умирал на у меня на столе. – Мы же с тобой со школы не
виделись. И ты вот так уйдешь? А я соскучился.
— Не ври.
– И ты тоже скучала по мне.
Сильные руки обхватили меня поперёк талии и дернули. Я вскрикнула и завалилась на его
горячее, татуированное, пропитанное кровью и мужским потом тело. Стол жёсткий, он жёстче.
Его руки сомкнулись на моей пояснице, прижали, не отпускают. Я чувствую его дыхание у своего
уха — горячее, прерывистое.
— Да ладно тебе, Малышкина, — шепнул. Голос низкий, опасный, обещающий. — Я же знаю. Ты
всегда так на меня смотрела...голодно.
— Немедленно отпусти!
— Помню, как краснела, когда я проходил мимо. Как отворачивалась. Думала, я ничего не
замечал? — он притянул ближе. Его темные глаза совсем рядом, его полные губы в двух
сантиметрах. — Ты влюблена в меня была, Малышкина. Я всегда знал.
— Это было десять лет назад! — уперлась в его грудь, но он — как стена. — Мы давно выросли!
И я теперь ничего к тебе не чуствую, кроме одного – желания, чтобы ты проваливал из моей
клиники!
— Угу, – мужская рука скользнула по моему бедру и задрала халат. — А сердце почему так
колотится, доктор?
— Дагаев, я свою работу сделала – спасла тебя! И если ты сейчас же...