Страница 49 из 96
Глава 17
Людмила
Марьям была красивой.
Я стояла у окна – на втором этаже, за решёткой, за стеклом, за всеми стенами, которые он выстроил между мной и своим миром – и смотрела, как она выходит во двор. Белое платье. Шёлк с золотом – тот самый, о котором она щебетала по телефону. Платок – белый, расшитый, с нитями, которые блестели на солнце. Тонкие руки, украшенные хной – рыжие узоры по запястьям, по пальцам. Глаза – опущены. Ресницы – тени на скулах.
Улыбка – тихая, счастливая, свадебная.
Красивая. По-настоящему. Той красотой, которая не нуждается в свидетелях – которая существует сама по себе, как рассвет, как снег на вершинах.
Красотой, которую нельзя подделать, потому что она идёт не от лица, а изнутри. От веры. От любви. От абсолютной, слепой, обжигающей убеждённости, что сегодня – лучший день её жизни.
У меня пересохло во рту.
Не от зависти. Не от ревности. От чего-то – хуже. От понимания.
Чёткого, хирургического, безжалостного: эта девочка – сияет. Для него.
Ради него. Она надела это платье, эти узоры, эту улыбку – потому что верит: он – её. И сегодня – это станет правдой.
А он – три дня назад – целовал меня. В кабинете. Жёстко. Отчаянно. С дрожащими руками и бешеным пульсом.
И застрелил двоюродного брата.
Я слышала выстрел. Вчера. Вечером. Один – глухой, короткий, как хлопок. И потом – тишина. Та тишина, которую я уже знала: тишина после. После крика. После хруста. После всего, что происходит в подвалах и кабинетах этого дома.
Я не спросила. Не вышла. Не побежала с бинтами и адреналином. Потому что этот выстрел – был другой. Не война. Не нападение. Приговор. Я слышала – по звуку. Один выстрел. Контрольный. Точный. Рабочий.
Он убил кого-то из своих.
И утром – я узнала. Тимур рассказал – бледный, с глазами, в которых стояла жёсткость, которой раньше не было. «Расул. Предатель. Он сдал Мурада». Три предложения. Точка.
Расул. Тот самый нервный парень, который курил у восточной стены и не здоровался. Двоюродный брат Алихана. Убит. Самим Алиханом. В кабинете.
Из пистолета.
Я сидела на кровати и думала: вчера утром – этот человек целовал меня.
Вчера вечером – застрелил родственника. Сегодня – женится.
Три акта. Одна пьеса. Один актёр. Который играет все роли – и ни одна не фальшивит. Потому что он – не играет. Он – живёт. Так. Целиком.
Без купюр. Утром – мужчина. Вечером – зверь. Ночью – тень, которая стоит у моей двери и не входит.
И я – вместо того, чтобы ненавидеть его, вместо того, чтобы бояться, вместо того, чтобы кричать Косте «бежим, сейчас, немедленно» – я стояла у окна и смотрела, как он женится. И внутри – не злость. Не страх. Провал. Пустота. Та самая, от которой я бежала два года. Та, которую заколачивала, заливала бетоном, набивала работой. Она вернулась.
Встала рядом. Обняла – как старая подруга.
Привет. Давно не виделись. Я – твоя пустота. Помнишь?
Помню.
Двор – заполнен. Сотни людей. Приехали отовсюду – из сёл, из города, из мест, названий которых я не знала. Мужчины – в чёрном, при оружии, но праздничные: чистые рубашки, начищенные ботинки. Женщины – в ярком, в платках, в украшениях. Дети – бегали между столами, орали, тащили лепёшки.
Музыка. Барабаны. Что-то – гортанное, ритмичное, древнее. Звук, от которого вибрировало стекло и дрожали стены. Выстрелы – в воздух.
Радостные. Залп за залпом. Праздник. Жизнь. «Как должно».
Он стоял рядом с Марьям. В чёрном – как всегда. Как на похоронах. Лицо – камень. Ни улыбки. Ни тепла. Ни того, что должно быть на лице жениха. Он стоял – и от него шло что-то тяжёлое, мрачное, как от грозовой тучи, которая ещё не разрядилась.
Марьям этого не видела. Или видела – и прятала. Как прятала всё. За верой. За «он – мужчина, ему виднее». За белым шёлком с золотом.
Мулла читал. Слова – чужие, арабские, древние. Клятвы. Обещания.
Слова, которые связывают двух людей перед богом, перед общиной, перед миром.
Связывают – как бинт. Как шов. Как нитка, которой зашивают рану.
Только рана – не заживёт. Потому что под швом – пусто. Под этой свадьбой – пусто. Под его «да» – пусто. И он это знает. И я это знаю. И от этого двойного знания – от этого зеркала, в котором мы отражались по разные стороны стекла – меня тошнило.
– Людка.
Костя. За моей спиной. Тихий. Серьёзный.
– Не сейчас, Костя.
– Именно сейчас. – Он подошёл. Встал рядом у окна. Посмотрел вниз – на двор, на свадьбу, на людей. – Все заняты. Охрана — минимальная. Ворота – открыты для гостей. Машины – стоят. Мы можем уйти. Сейчас. Пока все пьют и стреляют в воздух.
Я молчала.
– Людка. Послушай меня. Я нашёл дорогу. Старик – тот, чьего внука ты лечила от глистов – он рассказал мне. Тропа через перевал. Двенадцать километров. На той стороне – федеральная зона. Блокпост. Наши.
Наши. Слово прозвучало – как из другой жизни. Из той, где я была капитаном Вершининой. Где была операционная. И кружка с четырьмя ложками сахара. И чистые бинты. И мир, который – знал моё имя.
– Двенадцать километров, – повторила я. – По горам. Без еды. Без воды. В тапках.
– У меня есть ботинки. Твои – армейские, я нашёл. Вода – две бутылки. Еда – лепёшки. Я готовился, Людка. Неделю. Пока ты — смотрела на него.
Удар. Тихий. Точный. Под рёбра. «Пока ты смотрела на него». Костя знал.
Видел. Считал – как считала я. Только его арифметика – была другой.
Его арифметика – вела к выходу. Моя – в тупик.
– Костя…
– Не говори «нет». – Его голос – жёсткий. Рваный. Как бинт, который срывают. – Не смей. Вчера – он убил человека. Своего. В этом доме. Выстрел – слышали все. И ты – слышала. И осталась. И сегодня – стоишь у окна и смотришь на его свадьбу. Как призрак. Как тень.
Как… – он замолчал. Стиснул зубы. – Как женщина, которая любит того, кого не должна.
Я повернулась к нему. Мои глаза – мокрые. Не от слёз – от злости. На него. На себя. На правду, которую он говорил – каждое слово, каждый слог.
– Я не люблю его, – сказала я.
Ложь. Такая громкая, такая прозрачная, что Костя – засмеялся. Горько.
Коротко. Как кашель.
– Ладно, – сказал он. – Ладно, Людка. Не любишь. Но мы – уходим.
Сейчас. Или – никогда.
Я смотрела на него. На Костю. На единственного человека, который был со мной – с самого начала. Через колонну. Через плен. Через кровь. Через всё. Мой «держатель». Мой воздух.