Страница 45 из 96
И один поцелуй, который ещё горел на моих губах. Который не был нежным.
Не был красивым. Был – как столкновение. Как авария на серпантине. Как две машины, которые едут навстречу по одной полосе, и обе знают — сейчас будет удар, и обе – не сворачивают.
Я облизнула губы. Непроизвольно. И увидела – как он проследил. За этим движением. За моим языком на моих губах. И его зрачки – расширились.
На миллиметр. На тот миллиметр, который врач читает без слов.
Он отвернулся. Резко. Как от ожога.
– Я решу, – сказал он. Тихо. Как приговор. Себе. Не мне. Себе — потому что решать – для него означало выбирать. А выбирать — означало потерять. Одно из двух: альянс или – то, чему у нас обоих не было названия.
– Что решишь?
– Всё.
Я вышла.
Шла по коридору – и мои ноги не слушались. Мои руки – горели. Мои губы – горели. Всё тело – горело, как после ожога, и каждый шаг давался как по стеклу – больно, медленно, с хрустом чего-то, что ломалось внутри.
Костя прав. Стокгольмский синдром. Химия. Адаптация. Всё – объяснимо.
Но его губы на моих – не объяснялись. Его рычание – в мой рот – не объяснялось. Его руки – на моих плечах, так крепко, что утром будут синяки – не объяснялись.
И то, что я – ответила – не объяснялось.
И то, что я – не хотела, чтобы он останавливался – не объяснялось.
И то, что сейчас – стоя в коридоре, с разбитым пульсом, с горящими губами, с отпечатками его пальцев на плечах – я чувствовала себя живой. По-настоящему. Впервые за два года. Не «предположительно». Не «функция». Не «капитан Вершинина». Живой. Женщиной. Человеком, у которого колотится сердце – не потому что адреналин, не потому что операция, не потому что страх.
Потому что – он.
Я зашла в комнату. Закрыла дверь. Прижалась к ней спиной. Закрыла глаза.
На подоконнике – пять яблочных семечек. В ряд. Маленькие. Коричневые.
В каждом – дерево.
В каждом – будущее, которого не будет.
Или – будет.
Он сказал – «я решу». И от этого «решу» – от двух слогов, произнесённых голосом человека, который всегда решал за всех и впервые – не знал, как решить за себя – у меня пересохло во рту. И ломило кости. И тряслись руки. И было страшно.
Но – не так, как раньше.
Раньше я боялась – плена. Боли. Смерти. Подвала.
Сейчас я боялась – другого.
Что он решит – отпустить.
Потому что отпустить – значило: я уеду. С Костей. В мир, который меня похоронил. И буду жить – предположительно. Ходить. Дышать.
Оперировать. Спать на нормальной кровати, без скрипа, без замка на двери, без его шагов через стену.
И каждую ночь – просыпаться с привкусом его губ.
И каждое утро – искать у двери яблоко, которого не будет.
И каждый день – считать чужие пульсы и не находить того единственного, который бился под моей ладонью, рвано, бешено, живо.
Хирург – не лечит себя. Это – первое правило. Хирург – не оперирует близких. Это – второе.
А третьего правила нет. Потому что третье – о том, что делать, когда хирург влюбляется в того, кого зашила, – такого правила не написали.
Ни в одном учебнике. Ни в одной академии. Ни в одном мире – кроме этого. Горного. Кровавого. Волчьего.
Моего.