Алихан. Медвежья кровь

Глава 13

Людмила

Он приказал – я села в машину.

Не спросил. Не попросил. Сказал: «Раненый на дальнем посту. Едешь со мной». И пошёл к джипу. А я стояла во дворе – с медицинской сумкой, которую Вахид собрал по моему списку, с руками, ещё пахнущими молоком Зареминого младенца, – и думала: это ловушка? Провокация? Проверка?

Или – ему действительно нужен хирург.

Я села.

Два джипа. В первом – он, я, водитель. Во втором – четверо бойцов.

Вахид остался в усадьбе – Алихан оставил его за старшего. Или за надзирателя. Или за обоих – в этом доме роли менялись, как свет в горах: утром – одно, к полудню – другое.

Дорога – горный серпантин, узкий, как нерв. С одной стороны – стена, рыжая, каменная, в трещинах и мхе. С другой – обрыв. Бездна. Темнота, из которой поднимался утренний туман, густой, как хирургическая вата.

Машину трясло – каждая яма, каждый камень отдавались в моём позвоночнике, и я вцепилась в ручку двери и молчала.

Он сидел впереди. Спокойный. Как камень, который везут в кузове. Не оборачивался. Не говорил. Смотрел на дорогу – и его профиль в зеркале заднего вида был вырезан из чего-то твёрдого, нечеловеческого. Скула.

Челюсть. Шрам на виске. Сломанный нос. Линия рта – жёсткая, прямая, как хирургический разрез.

Я смотрела на этот профиль и думала: двадцать дней. Двадцать дней я живу в его доме. Зашила ему печень. Вырезала аппендикс его мальчишке. Приняла роды у его женщины. Ем его хлеб. Сплю в его комнате. И до сих пор – не знаю о нём ничего. Кроме того, что видела: кровь, приказы, подвал, кошмары. Кроме того, что слышала: Хусейн, Султан – имена мёртвых братьев, которые он кричит во сне.

Я знала его раны. Знала его пульс. Знала, как сокращается его печень и как выглядит его кровь в пробирке. Я знала его тело – изнутри. Лучше, чем он сам.

Но его – не знала.

Горная дорога сменилась грунтовкой. Грунтовка – колеёй. Колея — тропой, по которой джип полз, как раненое животное, переваливаясь с боку на бок. За окном – мир менялся. Усадьба осталась позади. Здесь — дикое. Лес, камни, ручьи, тропы, которые знал только он. Его территория.

Его кровеносная система.

Я видела её впервые.

Сёла. Маленькие – три дома, пять, десять. Разбитые дороги, полуразрушенные стены, следы войны – как оспины на лице земли. Но — жизнь. Дымок из труб. Бельё на верёвках. Козы. Куры. Мальчишка на осле – серьёзный, как генерал, с хворостиной вместо сабли.

И люди – выходили к дороге. Кланялись. Не рабски, не униженно – с уважением. Как кланяются тому, кого признают. Дети – махали руками.

Старики – кивали. Женщины – прятали лица, но глаза – поверх платков – были живые, тёплые.

Он – кивал в ответ. Коротко. Без улыбки. Но – кивал. Каждому. Каждый раз.

На одной остановке – старик подошёл к машине. Седой, согнутый, с клюкой. Постучал в окно. Алихан опустил стекло. Старик заговорил — быстро, хрипло, на чеченском. Я разобрала обрывки: «Сын… болеет…

живот… неделю». Алихан посмотрел на меня. В зеркало заднего вида.

Одна секунда. Вопрос – без слов.

Я кивнула.

Мы остановились. Я вошла в дом – низкий, глинобитный, с земляным полом и запахом дыма. На тахте – мальчик, лет двенадцать. Бледный, худой, с вздутым животом. Я осмотрела – глисты. Банальные аскариды. Здесь — не банальные. Здесь – без лечения – осложнения, непроходимость, смерть. Я выписала лечение на клочке бумаги. Объяснила старику — медленно, просто, через Алихана, который переводил. Спокойно. Точно. Как переводчик. Не как глава.

Старик взял мои руки. Обе. Поцеловал. Я хотела отдёрнуть – не успела.

Его слёзы капали на мои пальцы, и он бормотал что-то, и Алихан не переводил, но я поняла: спасибо. Просто – спасибо. За то, что посмотрела. За то, что – есть.

В машине – молчание. Я вытирала руки о штаны и думала: этот старик не видел врача, может быть, годами. Его внук мог умереть – от глистов. От глистов. В двадцать первом веке. Потому что ближайшая больница – в городе, а город – территория Хасана. Потому что врачей здесь нет.

Потому что мир – забыл эти горы, как забыл меня.

И я поняла: он – не «занимается этим» по выбору. Он – это. Без него – старик потеряет внука. Без него – Зарема родит одна. Без него — мальчишка на перевале истечёт кровью. Он – не выбирал. Он – остался.

Потому что больше – некому.

Как я.

И я поняла: он – не «занимается этим». Не «является» этим. Он — обречён на это. Как я обречена на скальпель. Как мы оба обречены — быть теми, без кого умирают.

Пост – блокпост на перевале. Каменная кладка, мешки с песком, навес из брезента. Трое бойцов. И раненый – мальчишка, семнадцать лет. Ранение в грудь. Огнестрельное. Пуля – вошла спереди, между третьим и четвёртым ребром. Выходного нет.

Я осмотрела. Дыхание – поверхностное, справа – ослаблено. Подкожная эмфизема. Пневмоторакс. Лёгкое – повреждено. Воздух – в плевральной полости. Мальчишка синел.

– Мне нужен нож, трубка и бутылка с водой, – сказала я.

Алихан не переспросил. Не уточнил. Кивнул – и через минуту у меня было всё.

Торакоцентез. Полевой, грязный, отчаянный. Разрез в пятом межреберье — скальпелем, коротко, точно. Вставила трубку – резиновую, от капельницы, не идеал, но жить будет. Другой конец – в бутылку с водой.

Дренаж по Бюлау. Воздух пошёл – пузыри в воде, один, два, три.

Мальчишка вздохнул – глубоко, судорожно, как человек, который вынырнул из-под воды.

Жив.

Я зашивала, перевязывала, вводила антибиотик – и мои руки работали, как всегда, на автомате, а голова – считала. Семнадцать лет. Ему — семнадцать. Пуля в лёгком. И вокруг – горы, камни, чужие мужчины с автоматами, и ни одного человека, который мог бы помочь.

Кроме меня.

Каждый раз – кроме меня. Каждый проклятый раз – я. Единственная. И от этого «единственная» – не гордость. Усталость. Глубокая, костная, до хруста. Усталость человека, который тянет канат один – а на другом конце каната – все.

Мальчишка смотрел на меня снизу – мутными, мокрыми глазами.

– Я умру?

– Нет. Не на моём столе. – Стол – каменная кладка, застеленная курткой. Не стол – камень. Но формула работала. Он услышал – и перестал дрожать.

Вера в доску.

Пуля осталась внутри – я не стала извлекать. Слишком глубоко, слишком рискованно без рентгена. Инкапсулируется. Будет жить с ней. Как все здесь – с пулями внутри. Буквально и метафорически.