Алихан. Медвежья кровь

Зависть. Не ревность – зависть. Я завидовал мальчишке, которому она держала руку. Завидовал – потому что хотел того же. И не мог. И не имел права. И не заслуживал.

– Поправляйся, – сказал я Тимуру. Встал. Вышел.

Коридор. Второй этаж. Её дверь.

Мимо. Мимо. Мимо.

Но – остановился. На секунду. Глянул вниз – у порога. Чисто. Яблоко – съедено. Она – съела.

И от этого – от одного факта, что она взяла то, что я оставил, — внутри меня что-то дрогнуло. Как стрелка компаса, которая нашла север.

Маленькое движение. Незаметное. Но – направление.

Она могла выбросить. Могла – не заметить. Могла – затоптать, проигнорировать, дать гнить. Могла – потому что я для неё тюремщик.

Волк. Человек из подвала. Тот, от кого не берут яблоки. Тот, чьи подарки – отравлены. По определению. По умолчанию. По всему, что она знает и видела.

Но – съела.

И я стоял в коридоре – убийца, глава, волк, человек с мёртвыми братьями и предателем-кротом, человек, который завтра, может быть, убьёт ещё одного из своих, – и чувствовал себя мальчишкой, которому ответили на записку. Глупо. По-детски. Невозможно.

Но – так.

Я пошёл дальше. В кабинет. К карте. К телефонам. К красным кнопкам мёртвых.

Но стрелка – дрожала. И север – был за её дверью.

Ночью – снова кошмары. Но другие. Не Хусейн. Не Султан. Не отец.

Впервые – мать. Мама сидела за столом. Чашка, сахарница, лепёшка. Всё – как в то утро. Только она – живая. Смотрела на меня – живыми, тёплыми, мамиными глазами. Не обвиняла. Не плакала. Просто – смотрела.

Как смотрят на человека, которого любят – безусловно, без требований, без «если». И говорила: «Положи, Алихан. Хоть что-нибудь – положи. Ты несёшь мёртвых – а живые проходят мимо. Ты строишь стены – а внутри никого. Ты сильный, мальчик мой. Самый сильный. Но сильный – это не тот, кто несёт больше всех. Сильный – тот, кто умеет поставить на землю и взять за руку живого. Пока ещё может. Пока ещё есть – кого».

Я проснулся. Мокрый. Дрожащий. С горлом, сжатым так, что не мог вдохнуть.

И думал – стоя в темноте, сжимая край кровати, как Тимур сжимал её руку: положить. Мать просила – положить. Хоть что-нибудь из того, что я несу. Из мёртвых, из крови, из долга, из ненависти к Хасану, из ответственности за сто сорок семь человек.

Положить.

А что, если положить – значит не отказаться? Не бросить, не предать, не ослабнуть. Что, если положить – значит просто протянуть руку? Не с оружием. Не с приказом. Просто – руку. Пустую. Открытую.

Как она протягивала – Тимуру. Зареме. Ибрагиму. Всем, кто нуждался.

Как не протягивала – мне. Потому что я не просил. Потому что я не умел просить. Потому что просить – это хуже, чем умирать. Это – признать, что ты не справляешься. Что стена – не держит. Что бетон – треснул.

Что под ним – не пустота. Под ним – мальчишка, который читал «Графа Монте-Кристо» и хотел стать врачом.

Мальчишка, который ещё жив.

Еле-еле.

Но – жив.