Страница 3 из 96
Я стояла перед ним – в разорванной форме, с кровью на лице, с грязью под ногтями, с пустотой внутри – и думала одно: «Ты не знаешь, на кого смотришь. Ты видишь женщину. Маленькую, побитую, в чужой крови. Ты думаешь – сломается. Потому что все ломаются. Ты привык, что все ломаются.
Ты ошибаешься».
Я выпрямилась. Подняла подбородок. Посмотрела ему в глаза – в эту черную дыру, где когда-то, может быть, было что-то живое – и мой голос не дрогнул.
– Я – капитан медицинской службы Людмила Вершинина. Военный хирург.
Мой напарник ранен и нуждается в помощи. Либо вы дадите мне его осмотреть, либо объясните, зачем привезли сюда живой.
Тишина.
Мужчины во дворе переглянулись. Кто-то хмыкнул. Кто-то переступил с ноги на ногу.
Человек на крыльце не двинулся. Смотрел. Секунду. Две. Три.
Потом – еле заметно, одним углом рта – усмехнулся.
Не улыбка. Тень. Призрак чего-то, что когда-то могло быть улыбкой, но разучилось.
И повернулся спиной. Вошел в дом. Не оглянулся.
Конвоир толкнул меня в плечо – иди. Я пошла. По каменным ступеням, через тяжелую дверь, в коридор, пропахший дымом и чем-то мясным. Дом был теплым. Странно теплым для места, которое выглядело как тюрьма.
Меня провели наверх. Комната – маленькая, чистая. Кровать, стул, окно с решеткой. На подоконнике – стакан воды. Кто-то позаботился. Или кто-то знал, что я приеду.
Дверь закрылась. Замок щелкнул.
Я села на кровать. Положила руки на колени. Посмотрела на них. Мои руки.
Руки хирурга. Руки, которые сегодня вытащили осколок из девятнадцатилетнего мальчика. Руки, которые не спасли двоих. Руки, которые тряслись – мелко, почти незаметно – и не могли остановиться.
За стеной – тишина. За окном – горы. Черные на черном, как будто кто-то вырезал куски из неба.
Я не плакала.
Не потому что сильная. Потому что та комната, где живут слезы, была заколочена давно и надежно. Я сидела в чужом доме, в чужих горах, за запертой дверью, и мне нечем было плакать. Я была пустая. Выскобленная.
Как матка после чистки – стерильно, больно, и ничего живого внутри.
Но руки тряслись.
И я знала – это не страх. Это тело помнит то, что разум запретил. Тело знает: случилось что-то непоправимое. Тело ещё не смирилось. Тело ещё надеется.
Глупое, глупое тело.
Я легла. Закрыла глаза. И перед тем как провалиться в черный сон без дна и берегов, подумала одно: тот человек на крыльце. Он смотрел на меня как на предмет. Как на актив.
Как на вещь, которую доставили.
Но в последнюю секунду – когда я назвала свое имя и звание, когда мой голос не сломался, когда я посмотрела ему в глаза и не отступила – в последнюю секунду в его пустых глазах мелькнуло что-то.
Не интерес. Не уважение.
Настороженность.
Как у зверя, который впервые встретил того, кто не побежал.
Я засыпала с этой мыслью. И с привкусом чужой крови на губах. И с одним вопросом, который бился в висок, как пульс раненого под моими руками: что будет, когда зверь поймет, что я тоже не убегу? Я не знала ответа.
Но тело – глупое, мудрое, помнящее всё тело – почему-то перестало трястись.