Страница 24 из 96
Тихо. Босиком. В длинной белой рубахе, от которой пахло цветами и стиркой. Постучала – робко, одним пальцем.
Я открыл.
Она стояла – и была такой красивой, что у нормального мужчины перехватило бы дыхание. Волосы – распущенные, чёрные, до пояса. Глаза – блестящие от слёз, которые она не проливала. Губы – приоткрыты.
– Я просто… – прошептала она. – Просто побыть рядом. Ничего больше. Я… волновалась. Когда сказали, что стреляли… Я три ночи не спала. Я думала – вы… ты…
Она перешла на «ты». Нарушила правило. Для неё – это было как прыгнуть с обрыва.
Мне нужно было впустить её. Обнять. Сказать: «Всё хорошо. Я здесь. Через месяц ты будешь моей женой, и всё будет – как должно».
Я не впустил.
– Марьям. Иди спать. Завтра – долгий день.
Нежно. Мягко. Как говорят с ребёнком, которого укладывают. И от этой нежности – от этой проклятой, вынужденной, фальшивой нежности – у меня скрутило внутренности. Потому что я был нежен с ней – из вежливости. Из долга. Из «так надо». А ту, другую – я посылал к чёрту, называл «доктор», запирал дверь – и каждая клетка моего тела горела.
Марьям посмотрела на меня. Одну секунду. В её глазах – не обида. Хуже.
Понимание. То самое, женское, которое не объяснишь и не обманешь. Она поняла. Не знала – но поняла. Тем местом, которое знает раньше головы.
– Спокойной ночи, – сказала она. И ушла. Босые ступни по холодному полу. Тихие. Как шаги человека, который уходит из места, где его не ждали.
Я закрыл дверь. Привалился к ней спиной. Закрыл глаза.
И услышал.
За стеной. Через коридор. Через три двери и пять метров бетона, дерева и воздуха.
Плач.
Тихий. Задавленный. Почти неслышный.
Не Марьям.
Доктор.
Она плакала. Впервые – я слышал. Тихо, сквозь зубы, сквозь подушку, сквозь всё, чем она себя защищала. Она плакала – и каждый её всхлип входил в меня как нож. Тупой, ржавый, медленный.
Я стоял у двери и слышал, как плачет женщина, которой я не имел права причинять боль. Которую я и так – держал в клетке, заставлял лечить, использовал как инструмент. И которая – несмотря на всё это — плакала не от страха. Не от злости.
От чего-то другого. Того, что я не мог назвать. Того, от чего плачут ночью, в темноте, в одиночестве, когда никто не слышит.
Я стоял – и не пошёл.
Не потому что не хотел. Потому что если бы я пошёл – если бы я открыл её дверь – я бы не смог вернуться. К Марьям. К альянсу. К «как должно». К тому Алихану, который принимает решения головой.
Я бы остался.
И всё – рухнуло бы.
Я стоял у двери. Она плакала за стеной. Марьям спала этажом ниже. И между нами тремя – в этом доме, в этих горах, в этой ночи – было столько боли, что хватило бы на десять жизней.
И ни одной – правильной.