Страница 16 из 87
Нас обгоняет белый Hyundai Land Cruiser с инициалами КРА вместо номеров. «Они расшифровываются как Кадыров Рамзан Ахматович. Так, чтобы всем сразу было понятно, что водитель является приближенным семьи властителей», — объясняет Мурад.
Мы останавливаемся у обнесенного забором дома с огромным двором. Деревянный обеденный стол на кухне ломится от всевозможных яств. «Это мой двоюродный брат», — объявляет Мурад при виде вышедшего нам навстречу высокого мужчины в темно-синем костюме. Чеченское приветствие представляет собой своего рода полуобъятие — здоровающиеся касаются друг друга предплечьями, как если бы у них были мокрые руки. Эта форма приветствий распространена между обоими полами, так что уже на второй день я нарушаю правила и прикасаюсь к женщине. Меня угощают куриными бедрышками, пельменями, фрикадельками и овощным салатом, столы уставлены горами фруктов, сладкой выпечки и шоколадных батончиков.
Еще один родственник по имени Тимур, одетый в сиреневую шапочку и голубую рубашку, в восторге от страны, откуда я родом. «Немцы сделали для нас больше, чем саудовцы или любой другой мусульманский народ». Он намекает на чеченских беженцев, получивших убежище. «И потом, у вас такая классная футбольная команда! Месси! Кроос! Клозе!» Справедливо, по крайней мере, в отношении двоих. «У нас тут шутят так: гораздо лучше было бы, если немцы выиграли бы Вторую мировую, тогда бы мы все сейчас катались на «Мерседесах»!» Угадайте, кому сейчас не смешно.
На прощание все гости получают в подарок носовые платки — таков обычай. Под вечер у меня набирается внушительная коллекция продуктов с рынка в пластиковых пакетиках производства таких марок, как Pier Karting, FC Вarcelona Pfoducto Oficial или Charles Jourdan Paris. Теперь я знаю одно слово по-чеченски, barkalla — это спасибо.
На границе с Ингушетией Мурад рассказывает об одном из боев. «Гражданские взяли машины и попытались уехать. Но русские собрали их здесь, выстроили рядами и затем разбомбили. Никто не выжил». А что сейчас? Чистота, ровный асфальт и пограничные посты из красного кирпича с портретами Путина, охраняемые скучающими пограничниками.
В Ингушетии пейзаж становится зеленее, дороги — хуже, а портреты правителей и вовсе исчезают. Мы едем по холмистой местности, которая вполне могла бы находиться где-нибудь в Нижней Баварии, если бы не полумесяцы над храмами и ржавеющие остовы промышленных предприятий, попадающиеся на каждом шагу.
Внезапно отец Мурада начинает браниться. «Ему не нравится, как я вожу, он считает, я слишком медленно еду», — поясняет виновник, который на деле же отчаянно жмет на газ, чем объясняется наличие на крыше его автомобиля пикающего антирадара. Я замечаю, как Мурад меняется в разных ситуациях: по паспорту ему 37, когда он смеется — 27, а когда его чихвостит отец, не больше 17.
В родном селении родителей Мурада мы задерживаемся надолго, знакомимся с его мамой, сестрами, тетками, дядьями, племянниками и племянницами и обходим всю главную улицу, навещая соседей.
Нас везде встречают нарядные люди с накрытыми столами и теплыми словами. На пороге одного из домов женщина приветствует меня на беглом немецком: она несколько лет учила его в университете, но до сих пор так ни разу и не поговорила с настоящим немцем. Через три дома отсюда одна тетенька с золотыми зубами предлагает мне остаться у них в деревне, а уж она позаботится о том, чтобы быстро подобрать мне хорошую девушку в жены. В саду напротив слышны выстрелы: это друг семьи вытащил из кармана свой пистолет Макарова и выпускает боевые патроны в воздух. Раздается восемь оглушительных выстрелов прежде, чем пустеет магазин.
«Он полицейский, ему можно» — объясняет Мурад. Полицейский приглашает нас в дом и подает мне пистолет. У меня не всегда получается ловко обращаться с предметами, вот и сейчас я, похоже, держу дуло не совсем под правильным углом к земле. Владелец пистолета делает шаг назад, бросая мне: «Эй, аккуратней!»
Истина #3:
Не такие уж они суровые, эти северные кавказцы.
Мы отвозим домой отца Мурада и во второй половине дня отправляемся обратно, по дороге заехав, пожалуй, в самую маленькую республиканскую столицу на свете. Речь о Магасе, «Городе Солнца», где живет всего 2500 человек. Здесь есть главная улица с дворцом, постройкой в виде старинной сторожевой башни и огромным мемориалом вокруг. Все это — отсылка как к Великой Отечественной войне, так и к депортации населения Ингушетии в период с 1944-го по 1957 год. Сталин обвинил местное население в том, что они планируют восстания и намерены сотрудничать с оккупантами из вермахта. За считаные дни 450 000 ингушей и чеченцев вывезли на поездах в северную часть Казахстана. Десятки тысяч умерли по дороге. Сейчас ведется большой спор о том, насколько справедливыми были эти обвинения, жестокость, которую на себе испытали депортированные, неоспорима. Неудивительно, что вследствие этого кавказские республики стали прохладно относиться к Москве. «Мы вам не юг России, а север Кавказа!» — Мурад придает этому большое значение.
На следующий день нас с Мурадом останавливают на главной улице при въезде в Грозный, и он чуть не лишается машины из-за разворота через сплошную. Патрульный просит показать документы и спрашивает, почему это у машины тонированы задние стекла. Такое в Чечне дозволяется лишь тем, кто принадлежит к верхушке. Остальным полагается штраф — конфискация дорожно-транспортного средства. Впрочем, это поправимо при помощи кругленькой суммы, однако сопутствующие бюрократические процедуры могут длиться недели и даже месяцы. Российские гаишники славятся своей коммерческой жилкой. Меня удивляет Мурад: он спокойно и уверенно, несмотря на невеселые перспективы, ведет разговор с полицейским.
Диалог через окно автомобиля заканчивается тем, что нас отпускают. «Как тебе удалось?» — спрашиваю я Мурада.
«Я ему объяснил, что это машина моего отца, который родом из Ингушетии, где нет такого правила про тонированные стекла. А еще я добавил, что показываю страну туристу. И он такой: «Тогда все в порядке, проезжайте».