Кровь зимы

— То, что и делал. За порядком следить. Что? Не смейся. Тут тоже свой порядок… небось, волхвы к нам редко заглядывают. Да и прочим плевать, живы мы тут или нет. А так… мы за прошлый месяц полдюжины тварей пришибли, может, не таких, как та, а всё одно… за то, что от дурмана избавила, спасибо, конечно, только больше в голову без спросу не лезь, — он почесал обрубок уха. И хмыкнул. — Это вон тоже от ватажников подарочек, на долгую память. Не подумай, что жалуюсь. Так-то разницы особо никакой. Или там помирать, или тут. Там-то даже быстрее можно, если Зиму прогневить… они все сгинули уже. Те, кто со мной в тот раз ходил. А я ничего. Живой, как видишь. Целый даже. С большего.

Он осклабился.

Страшно вышло. Но Крыс умел улыбаться и пострашнее.

— А теперь, Ледышка, подумай хорошенько, — выражение глаз Корноухого переменилось, да и сам он подался вперёд, наклонился, оперся на кулаки и ноздри его раздулись. — Деваться тебе некуда. К шлюхам? Норов у тебя не тот. Не выдюжишь. К ватажникам — считай, то же самое. Там будут и тебя пользовать, и дар твой…

— К тебе идти?

— Ко мне, — он кивнул. — Не обижу. Хочешь, на крови поклянусь? Да, я, может, не самый сильный, но… на сильных своя управа имеется. От дурмановой хвори ты спасла. И других вытянешь, кто толковый. Но ты ведь не только это умеешь, верно? Ты… как машина, только лучше.

Кая сглотнула.

Бежать?

— Спокойно! — Корноухий поднял руку. — Я не буду принуждать. Не хочешь — ладно. Но с тобой и вместе мы многое могли бы. Сбить свою ватагу. Выходить. Дела вести на той стороне. Небось, Дикие меня не забыли. Пути я помню, да и ты поможешь…

Предложение было заманчивым. Настолько, что Кая всерьез задумалась.

— Ты не спеши. Вот, до утра покумекай. А утром скажешь, куда собралась, и я тебя отведу. Или не утром, а как сподобишься. Пока можешь остаться тут. Хорошее место. Тихое. Ветра шумят, но ими тебя не напугать. Да и я не боюсь больше, а лишние люди не сунутся…

Сверху что-то громыхнуло. Далеко, но резко, и звук этот, пробравшийся сквозь стены, заставил Корноухого замолчать.

А камень под рубашкой полыхнул холодом. И к коже прилип.

Или пророс?

Корноухий прижал палец к губам. Также, не издавая ни звука, махнул рукой, и Кая поднялась.

Шаг.

Старая дверь отворяется без скрипа. Кто-то позаботился, сменил петли. За ней закуток очередной комнатушки, на первый взгляд забитой хламом. Какие-то доски, тряпьё. Корноух молча сдвинул тюк, из которого посыпалась труха. Звуков больше не было, но что-то неуловимо изменилось.

И сердце в груди застучало быстро-быстро.

Корноух рывком сдвинул грязную доску, что, казалось, вплотную примыкала к стене. Лаз за ней был узким, но Кая, кивнув, скользнула в него. Кто бы ни шёл, он был куда опаснее Корноуха.

Доска встала на место.

Следом вернулся тюк.

И резко, едко завоняло алхимическим растворителем. Запах этот проник в укрытие, заставив Каю зажать нос пальцами. А потом снова загрохотало. И следом взвыла сирена, перекрывая голос:

— Всем оставаться на местах… предъявить документы к досмотру!

И откликаясь на этот голос, камень на груди вспыхнул искрой льда. Вспыхнул и торопливо, словно опасаясь быть замеченной, погас, впитавшись в кровь.