Страница 53 из 75
Один раз он уже уехал, услышав от неё «нет», и провел за океаном годы, убеждая себя, что всё прошло, хотя это было не так. Мальчишка занят своей войной со взрослыми людьми, у него невеста, фабрики, выборы, и рано или поздно Карле надоест ждать, пока у него найдётся для неё время. Сейчас она этого не понимает. Поймёт позже, и к тому моменту рядом должен оказаться кто-то, кто никуда не уезжал.
Они ужинали в малой столовой, где семья дэ Леон собиралась, когда гостей было мало, а церемоний не хотелось.
За окнами шуршал дождь, в камине тлели угли, и от свечей на столе тянуло теплым воском. Подали баранину с розмарином и печеным чесноком. Габриэль, едва кухарка поставила блюдо, объявил, что лучше в Фаворе не готовят нигде, включая рестораны. Генри охотно согласился, тем более что это было правдой.
Габриэль расспрашивал про офис: сколько человек Генри успел набрать, с какими рекламодателями говорил, правда ли в Америке люди смотрят ролики по несколько часов в день и что они там, в сущности, смотрят. Генри отвечал подробно, рассказывал про кулинарные передачи, про людей, снимающих, как они чинят старые машины, и глава концерна слушал с неподдельным интересом, подкладывая себе мяса. Отец Карлы давно отвык, что кто-то за его столом разбирается в деле так же, как он, и, кажется, получал от этого удовольствие.
Карла весь вечер больше молчала, отрезала крошечные кусочки, гоняла их вилкой по тарелке и изредка улыбалась, когда отец смеялся.
Симона выждала, пока мужчины закончат про свое.
— А ты знаешь, Карла, — она промокнула губы салфеткой и чуть подалась к дочери, — что твой отец меня добивался?
Габриэль довольно хмыкнул в бокал.
— Симона, это было тридцать лет назад.
— Тридцать два. Я тогда была влюблена в другого, — продолжила она мечтательно. — Все мои подруги были влюблены в другого, он умел нравиться. А твой отец ходил за мной целый год. Такой серьёзный, не ветреный, ответственный, внимательный. Никогда не опаздывал, никогда не забывал, что обещал, и ни разу не дал мне повода усомниться. Я и оглянуться не успела, как поняла, что…
— Не то что Виктор, ты это хочешь сказать?
Карла произнесла это ровно, не поднимая глаз от тарелки.
Вилка Габриэля замерла на полпути ко рту. В тишине стало слышно, как в камине осыпается прогоревшее полено. Генри принялся очень внимательно изучать вино в своём бокале.
Симона слегка побледнела, но улыбку удержала.
— Милая, я вовсе не…
— Ладно, проехали. — Карла подняла голову и улыбнулась матери. — Папа, передай соль, пожалуйста.
Габриэль передал соль с явным облегчением и тут же поинтересовался у Генри, правда ли, что в Америке снимают ролики про котов. Разговор ожил, Симона вновь заговорила о цветочном клубе, и до самого десерта никто не вспоминал ни о молодости, ни о чужих женихах.
Генри смеялся, отвечал и подливал хозяйке вина, а про себя отметил, что имени мальчишки за столом никто не называл. Назвала его сама Карла, мгновенно, стоило только тронуть, и защищала она его так, как защищают своё.
Домой он вел машину сам, отпустив водителя, и подвёл итоги последних дней.
Рестораны Карлу не трогали. В самом дорогом она заказала салат, съела половину и дважды посмотрела на часы. Аукцион её утомил, галерея развеселила ровно на то время, пока они разглядывали особенно нелепую скульптуру. Всё, что безотказно работало на женщинах её круга, здесь проскальзывало мимо, и окончательно Генри понял это вчера, на показе.
Показ устроили в старом зерновом складе у реки, который модный дом выкупил и перестроил под свои нужды. Кирпичные стены выкрасили чёрным, под потолком развесили прожекторы, и воздух за кулисами загустел от лака для волос, и нагретой ткани. Басы из колонок проходили сквозь бетонный пол и отдавались где-то в груди. Карлу пригласили как лицо концерна, Генри пришёл с ней, и минут за двадцать до начала их затянуло за кулисы, где у Карлы, разумеется, нашлись знакомые.
Одна из них, долговязая и прелестная, с нарисованными стрелками до висков, узнала Карлу и тут же вцепилась ей в локоть.
— Как же я от этого устала, — пожаловалась она, закатывая глаза под накладными ресницами. — Музыка орёт так, что голова раскалывается. А в наушник мне весь вечер кто-то бубнит, где встать, куда повернуться, когда выходить. Я даже себя не слышу. Кошмар какой-то.
Карла сочувственно поморщилась.
— Ноэлия, это вообще пустяк. Ты когда-нибудь слышала, как стреляет корабельная пушка?
— Что?
— Корабельная пушка. Вот там уши закладывает по-настоящему, а потом ещё полчаса звенит в голове, и палуба под ногами подпрыгивает. — Карла мечтательно улыбнулась. — Виктор обещал дать мне пострелять. Капитан, правда, говорит, что без расчёта нельзя, но главной всё равно буду я. Так что мы постреляем.
— А что за Вик? — Ноэлия растерянно моргнула.
— Виктор дэ Фуэго.
— А, этот скандальный младший дэ Фуэго. — Модель наморщила нос, вспоминая. — Ну да, он ничего. А он ведь ещё этим стартапом управляет, Видой?
— Ага, он самый.
— Папа говорит, что это чашка Петри для преступности.
Карла повернулась к ней всем корпусом.
— Что?
— Эм… Ну я сама до конца не знаю, что такое чашка Петри. — Ноэлия пожала острыми плечами и захлопала ресницами. — Но папа так говорит.
— Это такая плоская стеклянная тарелочка с крышкой, — терпеливо начала Карла. — Учёные наливают туда питательный бульон, кладут бактерии и закрывают. Бактериям там тепло и сытно, мешать им некому, поэтому они плодятся быстрее, чем где-либо ещё. Твой отец хочет сказать, что Вида для преступников та же тарелка с бульоном.
— Вау! — Ноэлия распахнула глаза. — А что, микробы передаются по интернету?
Карла слегка закатила глаза.
— Ладно, пока Ноэлия. Было приятно поболтать.
Она развернулась и пошла к залу, а модель ещё пару секунд озадаченно смотрела ей вслед.
Генри спрятал улыбку и догнал Карлу у выхода из-за кулис.
Тут стоило сравнить. Обе красивы, обе выросли в одних и тех же домах, учились в похожих школах, носят платья от одних и тех же портных и улыбаются в одни и те же камеры. Со стороны их легко перепутать. Только одна жалуется на громкую музыку и не знает, что такое чашка Петри, а другая скучает по звону в ушах после орудийного выстрела и объясняет микробиологию прямо за кулисами.
Чашка Петри. Дома, в Америке, его семейную компанию называли и похуже. Но думал он в тот вечер не об этом.