Сумерки

– Да, – тихо подтвердила я. – Для меня не имеет значения, кто ты такой.

Голос Эдварда стал резким и насмешливым.

– Тебе безразлично, что я чудовище? Не человек?

– Да.

Он помолчал, снова глядя прямо перед собой. Его лицо было суровым и холодным.

– Сердишься… – Я вздохнула. – Лучше бы я ничего тебе не рассказывала.

– Нет, – возразил он, но голос был жестким. – Я предпочитаю знать, о чем ты думаешь, даже если тебе самой твои мысли кажутся бредом.

– Значит, я снова ошиблась? – с вызовом спросила я.

– Речь не об этом. «Не имеет значения»! – передразнил меня он и скрипнул зубами.

– Так я права? – ахнула я.

– А не все ли равно?

Я тяжело вздохнула.

– Вообще-то нет. – Я помолчала. – Но мне хотелось бы знать правду. – К счастью, мой голос прозвучал бесстрастно.

Он вдруг сдался:

– Что тебе хотелось бы знать?

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать, – сразу ответил он.

– И давно тебе семнадцать?

Губы дрогнули.

– Довольно давно, – признался он наконец.

– Ясно. – Я улыбнулась, радуясь тому, что он по-прежнему откровенен со мной. Он оглядел меня пристально, совсем как раньше, когда опасался, что у меня начнется истерика. Успокаивая его, я улыбнулась шире, и он нахмурился.

– Только не смейся! Разве тебе можно выходить днем?

Он все равно засмеялся.

– Выдумки.

– И солнце не сожжет?

– Выдумки.

– И в гробу не надо спать?

– Выдумки. – Он помедлил и добавил: – Я не сплю.

До меня дошло не сразу.

– Вообще не спишь?

– Никогда, – еле слышно подтвердил он и с меланхоличным видом повернулся ко мне. Под взглядом золотистых глаз я растеряла все мысли, и только таращилась на него, пока он не отвел взгляд.

– О самом главном ты до сих пор не спросила. – Голос прозвучал резко, взгляд стал холодным.

Я растерянно заморгала.

– О чем это?

– А разве тебе не интересно, чем я питаюсь? – саркастически уточнил он.

– А-а, это… – пробормотала я.

– Вот именно, – жестко продолжил он. – Неужели не хочешь спросить, пью ли я кровь?

Я вздрогнула.

– Ну, об этом я знаю от Джейкоба.

– И что же он тебе наговорил? – бесстрастно спросил он.

– Что вы… не охотитесь на людей. Сказал, что твоя семья считается не опасной, потому что вы охотитесь только на животных.

– Он правда сказал, что мы не опасные? – Скептицизм Эдварда был очевиден.

– Нет, не так. Он сказал, что вы якобы не опасны. Но квилеты из осторожности не хотят, чтобы вы появлялись на их земле.

Его взгляд был по-прежнему направлен вперед, но я не знала, следит он за дорогой или нет.

– Значит, он прав? Насчет охоты на людей? – Я старалась, чтобы мой голос звучал ровно.

– Квилеты памятливы, – шепотом произнес он.

Я приняла его ответ как утвердительный.

– Но не стоит терять бдительность, – предостерег он. – Квилеты правильно делают, что сторонятся нас. Мы опасны, несмотря ни на что.

– Ничего не понимаю.

– Мы стараемся держаться, – медленно объяснил он. – Обычно это нам удается. Но порой и мы совершаем ошибки. Как я, например, когда остался с тобой наедине.

– По-твоему, это ошибка? – Я различила в своем голосе грусть, но не знала, заметит ли ее и Эдвард.

– И очень опасная, – пробормотал он.

Мы умолкли. Я смотрела, как лучи фар повторяют очертания поворотов шоссе. Они двигались слишком быстро, происходящее напоминало не реальность, а видеоигру. Я сознавала, что время ускользает так же стремительно, как черная лента шоссе из-под колес, и ужасно боялась, что больше мне никогда не представится шанса поговорить с Эдвардом так, как сейчас – открыто, без преград, разделяющих нас. Его слова предвещали конец, а я об этом даже помыслить не могла. Больше я не желала терять ни минуты, проведенной с ним.

– Рассказывай, – с отчаянием попросила я. Что угодно, лишь бы слушать его.

Он метнул в меня взгляд, удивляясь, как изменился мой голос.

– Что еще ты хочешь узнать?

– Почему вы охотитесь на животных, а не на людей, – подсказала я, и голос снова дрогнул в отчаянии. На глаза навернулись слезы, я боролась с горем, угрожающим захлестнуть меня.

– Не хочу быть чудовищем, – очень тихо ответил Эдвард.

– Одних животных ведь недостаточно?

Он помолчал.

– Не знаю точно, прав ли я, но, по-моему, так жить – все равно что питаться только тофу и соевым молоком. Мы называем себя вегетарианцами, это шутка, понятная только в нашем кругу. Такая пища не до конца утоляет голод – точнее, жажду. Однако она придает нам сил и помогает сдерживаться. Почти всегда. – В голосе послышались зловещие нотки. – Порой бывает особенно трудно.

– Сейчас тебе трудно? – спросила я.

Он вздохнул.

– Да.

– Но сейчас ты не голодный, – уверенно объявила я – утверждая, а не спрашивая.

– С чего ты взяла?

– Определила по твоим глазам. Я же сказала, что у меня появилась еще одна гипотеза. Я заметила, что люди, а мужчины в особенности, чаще злятся, когда их мучает голод.

Он хмыкнул.

– А ты наблюдательная.

Я не ответила: вслушиваясь в его смех, я старалась получше запомнить его.

– На выходных ты охотился вместе с Эмметтом? – спросила я, когда он отсмеялся.

– Да. – Он помолчал, не зная, стоит ли рассказывать мне об этом. – Уезжать мне не хотелось, но пришлось. Мне легче рядом с тобой, когда я не чувствую жажды.

– Почему тебе не хотелось уезжать?

– Вдали от тебя мне… тревожно. – Его взгляд был мягким, но пристальным, от него мои кости словно плавились. – Когда в прошлый четверг я просил тебя не свалиться в воду и не попасть под машину, я не шутил. Все выходные я беспокоился о тебе и больше ни о чем не мог думать. После того, что случилось сегодня, мне с трудом верится, что ты благополучно провела выходные и осталась целой и невредимой. – Он покачал головой и вдруг как будто припомнил что-то: – Вернее, почти невредимой.

– Что?

– Ладони, – напомнил он. Я перевела взгляд на почти зажившие порезы на собственных ладонях. От глаз Эдварда ничто не ускользало.

– Упала, – вздохнула я.

– Так я и думал. – Уголки губ приподнялись. – Поскольку речь о тебе, могло быть гораздо хуже, и эта вероятность не давала мне покоя все время, пока я был в отъезде. Эти три дня выдались очень долгими. Я успел изрядно потрепать нервы Эмметту. – Он грустно улыбнулся мне.

– Три дня? А разве вы не сегодня вернулись?

– Нет, еще в воскресенье.

– Тогда почему же никто из ваших не появлялся в школе? – Вспоминая, как измучалась за время его отсутствия, я испытала раздражение, граничащее со злостью.

– Ну, ты же сама спрашивала, не жжет ли меня солнце, – нет, не жжет. Но в солнечную погоду мне лучше не выходить – по крайней мере, там, где меня может кто-нибудь увидеть.

– Почему?

– Покажу когда-нибудь, – пообещал он.

Некоторое время я обдумывала его слова.

– Но позвонить-то мне ты мог, – сообразила я.

Он озадачился.

– Но я же знал, что с тобой все в порядке.

– Зато я не знала, где ты. И мне… – Я смутилась и опустила глаза.

– Тебе – что? – Его бархатистый голос завораживал.

– Мне это не понравилось. Не видеть тебя. Я тоже беспокоилась, – проговорив это, я покраснела.

Он молчал. Я в тревоге подняла глаза и увидела на его лице боль.

– Нет… – тихо простонал он. – Так нельзя.

Я не поняла, в чем дело.

– Что такого я сказала?

– А разве ты не видишь, Белла? Одно дело – мучиться самому, и совсем другое – когда страдаешь ты. – Его полные боли глаза были устремлены на дорогу, слова сыпались так быстро, что я едва успевала понимать их смысл. – Не хочу слышать, что тебе пришлось так тяжело. – Голос был негромким, но настойчивым. Его слова ранили меня. – Так нельзя. Это небезопасно. Я опасен, Белла. Пожалуйста, постарайся это понять.