У тебя нет выбора

Я ведь четко знал, что нас ждет дальше. И что выбора у Насти нет. Поэтому и подарил ей эту передышку, а для себя вынужденную от нее изоляцию, от которой едва не сошел с ума. Если бы не подготовка к ее возвращению в мою жизнь и постоянная за ней слежка, то вообще, хуй его знает, как вывез бы.

А так у меня была постоянная с ней связь.

Через подкупленного мной доктора. Через подаренный мной телефон и ноутбук, которыми она все-таки начала пользоваться. И через парней, которые были к ней приставлены.

Я скучал.

А когда наконец-то увидел ее вчера, выбежавшую из клиники, то едва не схлопотал сердечного приступа. Хотелось схватить ее, прижать к своей груди и сказать, что все будет хорошо. Но пришлось отыгрывать по заранее тщательно продуманному моему плану. Чтобы Настя не втемяшила себе в очаровательную головку, что она здесь пися важная и что-то решает.

Ибо хозяином ситуации был лишь я.

В любом случае ничего не изменилось бы, а так мы из точки А в точку Б добрались всего за пять минут, а не спустя три часа бесцельной бабской истерики. И в этом тоже был неоспоримый плюс.

Если резать все равно придется — делать это нужно быстро, жестко и без анестезии. Боль должна стать напоминанием, что жалость к себе — это самая бесполезная роскошь на свете.

Я выдохнул, когда Настя приняла единственно правильное решение.

А затем вспыхнул ярким пламенем, понимая, что она наконец-то стала полностью моей.

Моей Куклой.

Разумеется, я понимал, какими мыслями она была заполнена в тот момент под завязку. Верой, что это все временно. Что она обязательно мне феерически отомстит и я горько пожалею о том, что сделал с ней. Что бог все видит. Что справедливость восторжествует.

Бла-бла-бла...

Вот только я прекрасно знал, чем все это плебейское говно хорошо смывалось, не оставляя после себя даже мерзкого душка былых печалей и обид. Настя умная. А окситоцин и эндорфины сделают ее еще умнее. Со временем...

— Иди сюда, — сказал я тихо и поманил ее к себе. — Скрепим нашу помолвку поцелуем.

И она не ослушалась...

Встала медленно, словно непобежденная королева, и шагнула ко мне. В прекрасных голубых глазах стояли слезы, губы подрагивали, грудь ходила ходуном, пытаясь усмирить внутренний протест. Но, несмотря на все это, марку Настя держала крепко.

Вот!

Именно поэтому я и не списал ее в утиль, как только узнал, что внутри нее живет наш ребенок. Была бы она доступной размазней, продавшейся мне за брендовые шмотки, и я бы незамедлительно вычеркнул ее из своей жизни. Потому что такие, как я, на блядях не женятся.

Блядей лишь ебут. Их не уважают. Их не ценят. Их не делают частью своей жизни. Они — расходный материал для удовлетворения низменных потребностей. Всё Настя же, даже будучи никем, была выше всего этого дерьма. И купить ее я не смог, потому что такие девушки банально не продавались, ибо были бесценными.

Попробуй, блядь, найди вторую вот такую же.

Но она все равно стала моей. И стояла в шаге от меня. Покорная и полностью в моей власти.

Я протянул руку и переплел наши пальцы. Потянул ее на себя, и она тут же упала мне на колени. Прижалась бедрами к моим, и меня в моменте ошпарило ее близостью, ароматом и теплом. Так сильно, что я задохнулся и зажмурился, сжимая ее в своих объятиях крепко-крепко и накачивая себя этим моментом до предела.

Мотор за ребрами затрепетал.

Член, как с цепи сорвался.

Кровь вскипела, разнося по венам килотонны гудящего триумфального электричества. А дальше я не мог больше ждать.

Она была мне нужна!

Конечно, дернулась еще чего-то. Попыталась отвернуться. Но я лишь встряхнул ее и жестко напомнил, рыча прямо в ее губы:

— Или улыбайся мне. Или снимай кольцо, моя хорошая.

И да. Ломая себя снова, она мне улыбнулась.

А я улыбнулся ей в ответ.

Потому что знал то, что пока ей было неизвестно. Настя должна привыкнуть улыбаться мне искренне, чтобы сохранить лицо на своей собственной свадьбе. Чтобы никто, кроме нас двоих, не догадался, что этот брак заключался далеко не по любви. И что невесту вынудили сказать своему жениху чертово «да».

Это только наше.

А время поджимало. У Насти на репетицию было всего лишь две недели. А дальше она станет моей женой. И только смерть разлучит нас.

Потому что Панарины не разводятся.

Сергей

И я не собирался нарушать эту славную традицию.

Уж точно не с этой девчонкой. Такой сладкой. Дрожащей сейчас в моих руках. С солоноватыми от слез губами. И пахнущей не дорогими селективными ароматами, к которым я так привык, а чистотой и чем-то едва уловимым, но убийственным. И невозможно было всему этому сопротивляться.

Настя — как удар кувалда. Рядом с ней меня разматывало в хлам.

Еще минуту назад собранный и четко прущий к своей цели, сейчас я был пьяный.

В дугу...

И все потому, что мы вместе с ней маленькими шажочками двигались друг к другу. А я собирался обвешать Настю нужными мне мыслями, как гребаной гирляндой. И однажды я совершенно точно был в этом уверен, она поймет, что все это было не зря.

Потому что ничего в этой сраной жизни хорошего, светлого и чистого не выдавали нам просто так. Всего лишь за красивые глаза. Или за мастерское сидение на диване и ковыряние в носу. Успех и счастье — это продукт ебейшего труда, пота и крови. Слез, в конце-то концов, как в ее случае.

И я верил, что настанет тот день, когда моя Кукла прозреет. Обнимет, прижмется ко мне всем телом и облегченно выдохнет, а затем скажет, как бесконечно мне благодарна за то, что я провел ее этой дорогой. Да болезненной, но по кратчайшему пути.

Безусловно, я с себя груза вины не снимал. Я ее принудил. Лишил права выбора. Привез к себе, разложил и трахнул.

Я — мудак и все такое...

Но давайте поговорим об этом еще раз и потом. И спросим у Насти, как было бы лучше по итогу: чтобы я от нее отстал и позволил слить всю свою жизнь в унитаз рядом с таким продажным пидорасом, как ее Максимка, или все-таки снова лечь со мной?

Вот уж не думаю, что она выбрала бы первое...

А слезы ее высохнут. Это неизбежно.

Вот и сейчас я нежно накрыл ее пылающие щеки своими прохладными ладонями. Стер с них мокрые ручейки и на нейтралке попытался снова достучаться до ее логики. Потому что все это прекрасно и ее на меня обида вполне себе заслуженная, но нам необходимо было двигаться дальше, а не до посинения буксовать в каше взаимных упреков.

— Настя, я хочу, чтобы ты немного отодвинула в сторону свои эмоции и позволила себе вспомнить, какого это расти в семье, где понятия «родители» и «безопасные взрослые» стертые напрочь. А когда ты освежишь свою память, то спроси себя: хочешь ли ты, чтобы твой ребенок прошел через такой же болезненный и травмирующий опыт? Хочешь ли ты, чтобы он каждый день смотрел, как его мать топится в своей ненависти к мужчине, который является его отцом? Хочешь ли ты, чтобы он вырос и каждый божий день испытывал чувство вины перед тобой за то, что родился? Хочешь ли ты, чтобы он рос в бесконечной неуверенности в том, нужен ли он вообще по-настоящему хоть кому-то в этом мире?

— Заткнись…, — всхлипнула она и попыталась вырваться из моих рук, но я ей этого не позволил.

— Я не прошу тебя феерично переобуться в воздухе, Настя.

— Как славно ты поешь, Сережа. Значит, тебе ничего не нужно менять в своей жизни, да? Ты, как и планировал, будешь куролесить и дальше на широкую ногу, весело и задорно потрахивая меня то тут, то там. А я должна постараться придушить в себе ненависть и найти тебе оправдание? Поправь меня, если я неправильно тебя поняла.