Дом чернокнижника

Хотя, быть может, голова у него болела и кружилась просто от голода. С раннего утра у него даже хлебной крошки во рту не было. Он видел, как среди зевак шнырял разносчик с ременным коробом, в котором под тряпицей лежали горячие, исходившие паром калачи. И у Алеши были при себе деньги – их купить. Однако он боялся хотя бы на миг выпустить из виду Ивана Венедиктовича. Если б тот улизнул сейчас в толпу, это был бы конец Алешиной затеи. Не смог бы он отыскать его повторно, даже если бы ему самому пригрозили отрубить голову.

И существовала еще одна причина, по которой Алеша не решился бы прикоснуться к еде – пусть в животе у него будто военные трубы играли. В кармане его камзола, надетого под овчинный тулуп, лежал стеклянный флакончик с завинченной золотой крышечкой. Его мэтр Корнель всегда запирал в особой шкатулке. И никогда не говорил Алеше, где хранит ключ. Да тот сам подсмотрел как-то раз за учителем. Тогда-то он и увидел, как мэтр откидывает крохотную крышечку на своем перстне и с величайшей осторожностью, золотой ложечкой, насыпает внутрь какой-то мельчайший желтоватый порошок из этого флакона.

Имея при себе такую ношу, опасно было хоть что-то тащить в рот. Алеша затянул потуже пояс на тулупе, стараясь не замечать умопомрачительного запаха калачей. И уставился на своего врага – из-за спины дородной бабы в лисьей шубе и пуховом платке. Она жалостливо крестилась, глядя на адские муки Глебова, однако уходить с площади и не думала.

Иван же Венедиктович продолжал тереться возле пики, на которой индевела отсеченная голова мэтра. Но по сторонам немец уже почти не глядел: всё его внимание приковал к себе Степан Глебов, чье большое, сильное тело наотрез отказывалось умирать.

На Иване Венедиктовиче была иноземная шуба волчьего меха, крытая черным бархатом, а голову венчала мерлушковая шапка. Причем создавалось впечатление, что надел он и то, и другое только для виду – а в действительности никакого холода не ощущал вовсе. Ибо шубу свою он широко распахнул, так что под нею виднелся темно-синий, бархатный же, камзол с филигранными пуговицами, а шапку сдвинул на самый затылок. И выставил напоказ свои густые, с легкой проседью, рыжие волосы – парика он не носил.

Впрочем, могло статься, что сдвинул он шапку, дабы сподручнее было запрокидывать голову – глядеть на истекающего кровью и телесными соками Глебова. Немец не отрывал от его лица своих темных, непонятного цвета глаз. И его тонкие ярко-алые губы беспрерывно шевелились. Со стороны, вероятно, могло представиться, будто он читает молитвы – взывает к Господу вместе со Степаном Глебовым. Однако Алеша был непреложно уверен в другом: немец читал бесовские заклятья. И не просто так – а чтобы продлить мучения истязаемого майора. Не дать ему умереть. «Вот кто тут – истинный палач», – подумал ученик музыканта.

Тут по толпе прошло шевеление. Алеша услышал, как заржали лошади и как начали льдисто призвякивать по брусчатке их подковы.

– Государь, государь уезжает! – эхом понеслось среди зевак. – И царицу тоже увозят.

Народ – сколько его не переучивай – так и не привык именовать опальную цареву жену инокиней Еленой.

Немец тоже эти возгласы услыхал – отвернул голову от Глебова и посмотрел в ту сторону, где Алеша давеча видел карету с царем и сани с бывшею царицей. Не утерпев, мимолетно глянул туда и Алеша. Иззябшие преображенцы больше не стояли цепью – прокладывали дорогу через толпу для царской кареты. Открытые сани с сомлевшей Евдокией и двумя солдатами, бросившими её держать, тащилась следом. Алеша задержал взгляд на царевой карете и лишь через четверть минуты снова поглядел туда, где только что торчал Иван Венедиктович.

3

«Сбежал! – Алешу пробрало холодом сильнее, чем за весь этот беспредельно длинный день. – Я его все-таки упустил!» В голове у Алеши загудело, ноги подкосились, а руки так сильно стиснулись в кулаки, что, не будь нем рукавиц, его ногти наверняка взрезали бы кожу на ладонях. Всё было зря: и созерцание несусветных ужасов казни, и припасенный флакон, и все Алешины расчеты!

Но – почти тут же он осознал свою ошибку. Немец не сбежал – он просто встал вплотную к тем пикам, на которые насадили головы казненных. Так что Алеша перепутал в сумерках его голову с одною из отрубленных.

Вытянув вверх руку, на которой чернела кожаная перчатка, Иван Венедиктович скреб корку, что налипла на мертвых губах мэтра Корнеля. А когда соскреб достаточно, поднес руку в перчатке к носу – понюхал, поморщился. И быстро отряхнул пальцы о полу шубу.

«До него только сейчас дошло!» – понял Алеша.

Сердце его прор

е

зала такая боль, что он застонал – по счастью, почти беззвучно, так что на гомонящей площади никто этого не заметил. Уж он-то, Алексей Востриков, с самого начала знал,

какую

смерть принял его мэтр – поскольку при его кончине присутствовал.

Тогда, неделю назад, он открыл зам

о

к клавесина, как только шаги пришлецов начали стихать. Удивительное дело: боль из натруженных Алешиных рук сама собой пропала. А все его тело подрагивало от захлестнувшей его горячей силы. Его кровь будто потекла по жилам вдвое быстрее. И даже в темноте закулисья он смутно различал очертания предметов – как если бы приобрел кошачье ночное зрение. Да он и всегда неплохо видел в темноте. Его матушка говорила ему когда-то, что эту свою способность он унаследовал от бабки.

Свою верхнюю одежду Алеша всегда оставлял у себя – в махонькой, зато отдельной комнатке, выделенной ему как придворному музыканту. И теперь ему пришлось бежать туда – на второй этаж – чтобы одеться и обуться. Но не мог же он выскочить на мороз в одном исподнем? Кое-как он натянул тулуп прямо на тонкую рубашонку, нахлобучил на голову овчинный треух и сунул ноги в валенки. Только после этого выскочил в переулок, куда обращены были задние двери царевниных палат.

Пока Алеша бежал к выходу, ему чудились в отдалении дома встревоженные голоса, вскрики и женский плач. Однако он отнюдь не был уверен, что всё это ему не примерещилось.

В переулке, куда он выскочил, было почти светло: в небе сияла луна, окна царевниного терема давали освещение, да и от снега вокруг казалось светлее. Нынешняя зима выдалась суровой, снежной, и даже сейчас, когда уже наступил март, уходить явно не желала. Но в этой разбавленной тьме видны были только следы от санных полозьев на снегу, да оттиски лошадиных подков и сапог с квадратными ногами. Ни саней, ни всадников Алеша не видел.