Друг семьи

— Да, мэм. Простите. Простите, что сказала «мэм». — И я продекламировала название главы: — «Три дара господина д’Артаньяна-старшего».

Вспомнив, как сильно любила этот роман, я тут же понеслась дальше:

— «В первый понедельник апреля 1626 года городок Менг, где родился автор «Романа о Розе», имел такой вид, словно гугеноты только что сделали из него вторую Ла-Рошель».

Лоретта посмотрела на Франклина, и он долго молча смотрел на неё в ответ. Если бы мне пришлось описать выражение их лиц одним словом, я бы не смогла, но мне казалось, что оба они удивлены и смущены, хотя я не вполне понимала почему.

— Как бы ты сама сказала, сколько романов ты прочла? — спросил Франклин. — Пятьдесят? Шестьдесят?

— Нет-нет, — сказала я. — Сотни. Вспомни, Лоретта: «Ветер в ивах» я прочла в четыре года. За тринадцать лет можно прочитать очень много книг, если тебе целыми днями больше нечем заниматься, кроме как сидеть на сцене и стараться не смотреть на рожи, разинувшие на тебя рты.

— Сотни? — переспросил Франклин. — И начала сотен романов ты запомнила слово в слово?

— Да, но…

— Для этого потребовалось бы огромное усилие.

Я была так поглощена мыслью о том, что смогу исследовать все эти книги, что не поняла их изумления как следует. Мне казалось только, что они приятно удивлены и одобряют тот факт, что я, несмотря на свои увечья и пожизненную изоляцию, всё же сумела самообразованием приобрести достойные познания в литературе.

— Да это сущие пустяки, никакого усилия. Просто читаешь и помнишь — как любой, кто любит книги.

Продолжая читать корешки стоявших передо мной томов, я чувствовала, как ритм сердца всё ускоряется от растущей жажды ухватить все открывающиеся передо мной возможности. Я по-прежнему не понимала, насколько сильно изумлены Лоретта и Франклин.

— Милая, ты хочешь сказать… — начала Лоретта. — Ты хочешь сказать… что можешь процитировать любую страницу любой книги, которую когда-либо читала?

Всё ещё глядя на названия миров, ждущих меня на полках, я ответила, что да, любой книги, точно так же, как они сами, как любой человек.

Франклин снял с полки «Большие надежды», раскрыл книгу и сказал:

— Глава девятнадцатая. Ты помнишь девятнадцатую главу?

Я обернулась к нему, решив, что он, видимо, не читал роман; иначе зачем бы ему было сверяться со страницей, если можно положиться на собственную память?

— Конечно, там говорит Пип. Весь роман написан от его лица. «Утро заметно изменило мой общий взгляд на жизнь и так его просветлило, что всё казалось уже не тем. Больше всего меня тяготило сознание, что…»

Прервав эту игру, Франклин быстро перелистнул, должно быть, сотню страниц вперёд и сказал:

— Глава двадцать восьмая.

— О, это после той печальной главы, где Джо приезжает в Лондон повидаться с Пипом в гостинице Барнарда. Милый Джо. И Пип так дурно с ним обходится. «Глава двадцать восьмая. Было ясно, что на следующий день я должен отправиться в наш городок, и в первом порыве моего раскаяния мне с той же ясностью открылось, что я должен остановиться у Джо».

Франклин захлопнул книгу, и рука у него дрожала, когда он пытался вернуть том на место между двумя другими романами Диккенса.

— Господи Боже, — сказала Лоретта. — Как можно спустя годы помнить такое количество текста слово в слово?

— Да мне и не приходилось ничего нарочно заучивать, — ответила я. — Точно так же, как вы, как любой человек, — прочёл книгу и знаешь её навсегда. Я ничем не отличаюсь. Во всяком случае, не в этом отношении.

Раньше я никогда не видела их безмолвными, но теперь им, кажется, и впрямь не хватало слов.

— Иди сядь с нами, милая, — сказала наконец Лоретта.

Она подвела меня к дивану, и я села между ними.

— Ты что же, никогда никому об этом не рассказывала? Наверняка рассказывала.

— О чём? — спросила я.

Франклин сказал:

— О том, что у тебя такая невероятная память.

— Нет, как я уже сказала, это не память. Это просто чтение. Так бывает с любым, кто любит книги. И потом — с кем бы я стала говорить о книгах? Капитан Фарнам к ним интереса не проявлял. До вас Капитан был единственным человеком, которого я знала достаточно близко, чтобы подолгу разговаривать, да и с ним мы почти не разговаривали. Он и не считал меня человеком. Я была просто ценным активом. Как он сам говорил, его «лучшей надеждой на раннюю пенсию». Он давал мне еду, постель. Воровал для меня книги. Но всегда держался на расстоянии, жил сам по себе, потому что я внушала ему отвращение. Когда он напивался, он говорил, что я омерзительна. Но это было не страшно, потому что я тоже находила его омерзительным. Я не собиралась терпеть его трёп. Он никогда не переставал быть зазывалой: во всём было надувательство, и всё это до смерти скучно.

Лоретта обняла меня за плечи, и голос её дрогнул от чувства.

— Мне казалось, я понимаю. Но, выходит, я и близко не понимала. Даже среди карни у тебя никого не было. Ты всегда была одна.

— Не совсем. У меня были прочитанные книги, все люди в них, всё, что они говорили, всё, что делали, все места, куда они ездили. Для меня они были настоящими. Ну вы же понимаете. Даже когда Капитан не приносил мне новых книг, у меня оставались старые; даже когда он отнимал их и выбрасывал, они всё равно оставались со мной, понимаете. Я могла жить в них снова и снова. У меня там были друзья. Я сама была частью этих миров. Вы же понимаете.

— Да в том-то и дело, — сказал Франклин. — Мы не понимаем, Алида. Мы с Лореттой помним книги, сюжеты, героев — но не так, как ты. Мы не можем открыть книгу, если не держим её в руках. Мы не можем вызвать её к себе, как любимый сон, во всех подробностях, и снова в ней жить. Никто так не может. То, что можешь ты… удивительно.

— И даже этого слова недостаточно, — сказала Лоретта. — То, что ты умеешь, эта твоя сила, — нечто поразительное, почти потустороннее.

Они смотрели на меня так, будто я была глубочайшей загадкой, ещё более странной, чем им представлялось, ещё более странной, чем они вообще могли допустить. Я была маленькая, уязвимая, но при этом обладала

этим

— тем, что, как я считала, есть у всех, а оказалось, только у меня. Я слишком хорошо знала, как уникальность пугает людей и заставляет их воздвигать стены. Меня в равной мере захлестнули жажда и отчаяние: отчаянная решимость удержать ту жизнь, что едва успела начаться рядом с ними, и уныние, неотступно следующее за ощущением, что надежда ускользает. Голос мой сорвался, когда я сказала: