Друг семьи

Им ничего не сказали о той страшной правде обо мне, которую скрывала моя необычная одежда. Накануне Франклин сел с прислугой и объяснил, что моя мать была старой школьной подругой его и Лоретты. По легенде, она недавно умерла, и не осталось ни одного живого родственника, который мог бы взять под опеку её единственного ребёнка. Если мои отличия и были крайне заметны, мне всё же повезло сохранить все пять чувств, здравый ум и способность передвигаться. Он сказал, что я так чувствительна к трагическому наследию, с которым появилась на свет, что расспрашивать меня об этом нельзя ни в коем случае, и никто не должен даже пытаться хоть краем глаза увидеть то, что природа заставила меня терпеть; подобная выходка стоила бы места даже самому ценному из них. В этом есть своя ирония: долгие годы меня почти нагой выставляли перед тысячами зевак, для которых я была самым диковинным зверем из зоопарка или порождением кошмара.

Первым шагнул вперёд садовник, мистер Вильгельм Райнхардт. Ему было, вероятно, около сорока, лицо у него было сильно загорелое, и, будь он актёром, ему наверняка доставались бы роли доброго священника и сердечного сельского доктора. Под его началом работали пятеро садовников из приходящей службы, которая присылала их два дня в неделю. Не женатый и бездетный, он трудился шесть дней из семи просто из любви к садам. Он приветствовал меня ласково и сказал, что с радостью выслушает мои пожелания насчёт новых цветов и растений, которые я хотела бы здесь видеть.

Следом подошла старшая экономка, миссис Виктория Симингтон, жена мажордома. На ней было голубое, цвета яичной скорлупы дрозда, платье до середины икры и белый передник поверх него — такие же передники носили и три молодые горничные, ей подчинявшиеся. Она казалась менее чопорной, чем её муж: румяная, улыбчивая.

— Если не считать того, что требует повар, все закупки делаю я. Скажите только, что вам нужно, — и всё будет доставлено. Вам здесь понравится, дитя, а нам будет радостно, что вы с нами. И если мой муж покажется вам хоть самую малость грозным, знайте: это совсем не так. В душе мой Джулиан страшен не больше, чем гренка с маслом и кружка горячего какао.

Первую из трёх горничных звали Линетт. Это была миниатюрная брюнетка лет тридцати, такая же милая, как чудесная драматург Анита Лус, с такими большими и выразительными глазами, что я невольно дивилась, почему она ещё не стала женой какого-нибудь богача и матерью целой стайки детей, столь же прелестных, как она сама. Рядом с Линетт стояла Хармони — высокая, веснушчатая рыжеволосая девушка, привлекательная, хотя и словно собранная как-то неловко, да ещё настолько переполненная энергией, что едва могла устоять спокойно на месте. Она приветствовала меня так же тепло, как и Линетт, но улыбалась во весь рот — будто появление нового члена семьи Фэрчайлдов сулило ей захватывающие события и приключения. Рядом с Хармони Анна Мэй улыбнулась той краткой улыбкой, что мелькает, как тень птицы над поверхностью пруда. Это была хорошенькая, но серьёзная блондинка. Поздоровалась она сдержаннее остальных, однако в её сдержанности не было враждебности. Напротив, мне показалось, что её поглощают личные неприятности — столь запутанные, что она уже не видит способа из них выбраться. Многолетний опыт собственной тревоги научил меня распознавать её в других, а заодно и довольно ловко угадывать причину. В её случае я почти не сомневалась: тут замешан мужчина. И впоследствии моя догадка подтвердится.

С поваром, Луиджи Латтуадой, меня обещали познакомить позже. В ту минуту он объезжал на фургоне свои любимые рынки, закупая продукты на выходные. С собой он возил три больших ледника, специально устроенных так, чтобы разнообразные припасы сохранялись охлаждёнными и свежими, не промерзая и не теряя качества от холода.

— Все здесь обожают Луиджи, — сказала мне миссис Симингтон.

— Сперва он вас напугает, но не судите его по внешности, — заметил мистер Райнхардт.

— А временами, даже когда вы уже хорошо его узнаете и поймёте, какое у него золотое сердце, он всё равно будет вас пугать, — сказала Хармони. — Но с ним ужасно весело, честное слово. Только в карты с ним никогда не играйте.

Итак, я была заранее подготовлена к встрече, по-видимому, с самым колоритным человеком из всей прислуги Брэмли-Холла.

Когда все ушли, оставив меня с Франклином и Лореттой, я тотчас поспешила к ближайшим полкам, чтобы читать названия на корешках.

— Чудесный мистер Диккенс! — воскликнула я. — У вас есть всё его собрание. «Большие надежды». Да как можно устоять перед историей, если она начинается так: «Фамилия моего отца была Пиррип, а христианское имя — Филип, и мой младенческий язык не мог из обоих этих имён составить ничего длиннее и отчётливее, чем Пип. Поэтому я назвал себя Пипом, и меня стали звать Пипом». А дальше каждое слово чудесно — вплоть до изумительного последнего абзаца.

Я обернулась к ним, так разгорячённая богатством знания и наслаждения, теснившихся на этих полках, что мне самой казалось: лицо у меня, должно быть, светится. Они смотрели на меня с недоумением.

— Тебе так понравилась эта книга, что ты выучила первый абзац? — спросила Лоретта. — И давно это было?

— О, много-много лет назад. А вот и это! — Я провела пальцем по корешку «Повести о двух городах». — Она намного мрачнее другой, но по-своему ничуть не менее великолепна. «Это было лучшее из времён, это было худшее из времён, это был век мудрости, это был век безумия, это была эпоха веры, это была эпоха неверия, это была пора Света…»

Франклин прервал меня, что было вполне понятно: ведь я едва начала одно из самых длинных первых предложений во всей романистике.

— Ты заучиваешь все начала или только у Диккенса?

— По-моему, он лучший. То есть если брать всё его творчество целиком. У него нет ни одной слабой вещи. Но и здесь, на полке с буквой

Д

, столько великих книг.

Я указала им на «Два года на палубе» мистера Ричарда Генри Даны.

— «Глава первая. Отплытие. Четырнадцатое августа было назначено днём выхода брига «Пилигрим» в плавание из Бостона, вокруг мыса Горн, к западному берегу Северной Америки».

Лоретта указала на «Трёх мушкетёров» мистера Александра Дюма.

— А это ты читала?

— Конечно, — ответила я. — Захватывающая и часто очень смешная книга.

Она вынула том с полки, открыла, пролистала предисловие до начала самой истории.

— У первой главы есть название.