Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 195 из 225

— На улице это совсем не хлопотно. К тому же это священная традиция.

— Фламбировать персик под открытым небом перед сном — семейная традиция?

— Не только семейная. Это национальная традиция.

— И речь, конечно, об Италии?

— Да. Именно. Мы — народ, любящий персики.

— То есть вы хотите сказать, что в Италии все перед сном выходят на улицу и фламбируют персики?

— Не все. Скажем, процентов восемьдесят населения. Всегда найдутся те, кто бунтует против традиции. Коммунисты и им подобные.

— Простите, если мне трудно в это поверить.

— Вот как? А вы когда-нибудь были в Италии?

— Я уже наполовину готова отправиться туда завтра.

— Советую подождать, пока Муссолини и его присные не вылетят из правительства, Адди. А потом мы с вами вместе поедем на ежегодную

Festa del Pesca

, Праздник персика. Десятки тысяч людей собираются на площадях и в парках, чтобы одновременно фламбировать персики. Это зрелище прекрасно и трогательно. Золотистый свет бесчисленных бренди-огней танцует по фасадам зданий и сияет в улыбающихся лицах празднующих, а аромат всех этих тёплых персиков наполняет ночь. Это впечатление на всю жизнь.

Я сдалась и рассмеялась.

— Я так рада, что вы так и не повзрослели до конца.

— Это участь, которой я изо всех сил старался избежать.

— Итак, я пришла сюда ради огромного куска того орехово-вишнёвого пирога, который мне следовало съесть ещё за ужином. Только не говорите, что какой-нибудь проголодавшийся сыщик добрался до него и теперь мне придётся довольствоваться копчёным персиком.

Шеф поднял оба больших пальца.

— Я был готов к эквиваленту напасти саранчи. Я испёк четыре пирога. Четвёртый до сих пор в безопасности в третьем холодильнике Frigidaire. Если пожелаете, предавайтесь излишеству, пока вас не скрутит в жестоких муках. По какой-то причине этот притворяющийся увечным сыщик перерыл два холодильника Frigidaire, но до последнего так и не добрался.

— Перерыл?

— Как вам известно, содержимое моих холодильников организовано лучше, чем бумаги у адвоката. Всё оказалось не там, где должно быть. Он сидел на центральном острове, ел и оставил после себя беспорядок.

— Если бы кто-нибудь в этой семье оставил после себя бардак, — сказала я, — ему пришлось бы держать ответ. Он бы всё за собой убрал, потому что знал бы, какое наказание полагается за лень.

— И подумать только: начиная с завтрашней ночи по дому будет шнырять ещё больше пинкертоновцев, чем сегодня.

— Скажите об этом Линетт. Она ведь должна была выпускать его, этого голодного симулянта, так что пусть знает, кто именно это был.

Шеф Латтуада пожал плечами.

— Они здесь, чтобы обеспечить вам безопасность. Не хочу, чтобы они чувствовали себя нежеланными гостями, — даже если один из них неряха и лодырь. — Он открыл третий холодильник Frigidaire и вынул пирог. — Могу отдать вам весь целиком и вилку в придачу, чтобы унесли к себе в комнату.

— Вы джентльмен, настоящий друг. Но если вы просто отрежете мне кусок, я налью себе стакан молока. Съем его прямо здесь, у острова, и уберу за собой сама. А вам надо вернуться к себе и хорошенько выспаться. Готовить вам завтра придётся много. Если часть тех же агентов вернётся, вы уже подняли их ожидания — так же, как вновь и вновь поднимали наши.

Он улыбнулся.

— Вы очаровательны, Адди.

— Спасибо. Меня и похуже называли. Я вас выпущу.

— Не нужно. У меня есть старый ключ от старых замков и новый ключ от новых. Надеюсь, на этом история с новыми ключами закончится. У моего отца было столько обязанностей, что на связке висело четырнадцать ключей — слишком много всего надо было помнить. Чем меньше ключей, тем яснее ум и тем лучше жизнь. Спокойной ночи, Адди.

— Спокойной ночи, Луиджи. Я не забуду, что вы обещали свозить меня на

Festa del Pesca

, когда Муссолини исчезнет.

Рукой он начертил крест над сердцем. Потом вышел через кухонную дверь, запер оба засова, помахал мне через стеклянные филёнки и двинулся по освещённой садовой дорожке к своей квартире.

Если мне когда-нибудь доведётся попробовать амброзию, которой, по преданию, питались боги классической мифологии, я уверена, что и она покажется мне хуже орехово-вишнёвого пирога шефа, увенчанного шариком ванильного мороженого. И далеко не в первый раз я испытала благодарность за то, что, придя когда-то давно к своему нынешнему весу, больше никогда не прибавляла и не теряла ни фунта, сколько бы ни ела или, напротив, как мало бы ни ела. За все годы я задумывалась об этой странной особенности едва ли больше, чем о том, что просто дышу. Точно так же, поскольку я ни разу не болела и не испытала даже простейшей простуды, заботы о здоровье меня не тревожили. Из-за чудовищных уродств, сделавших меня звездой ярмарочных диковин, я никогда не выйду замуж и не рожу детей, никогда не смогу избрать себе обычную профессию и не надену купальник, чтобы провести день на пляже, — а потому я и не трачу времени на фантазии о будущем и на сожаления о том, чего мне не дано. Отрезав себе второй, уже меньший кусок пирога, я с некоторым удивлением поняла, что мои ограничения и отсутствие выбора — одна из причин, по которым я могу настолько очистить разум, что, погрузившись в роман, переживаю его так, словно персонажи и события в нём реальны, и удерживаю всё это в памяти. Я была не готова поверить, что пирог, сколь бы восхитителен он ни был, способен пробудить во мне столь глубокое самопонимание, которого я только что достигла; значит, дело было в шефе Латтуаде и в нашем разговоре.