Страница 182 из 225
Великое счастье часто вызывает бессонницу. Человеческий разум предпочитает купаться в радости, а не менять яркое бодрствующее мгновение на сон — и на всё то, что может принести сон вместо радости. Но в тот раз я всё же выдохнула себя в сон со вздохом глубокого удовлетворения. В первой, лучшей фазе сна я плыла в ночном небе над горной обсерваторией, где астрономы изучали звёзды и планеты. Как если бы воздух был для меня водой, я нырнула к двухсотдюймовой линзе телескопа. Пройдя сквозь этот огромный диск и не разбив его, я поняла, что это, должно быть, обсерватория Маунт-Паломар, и упала в кресло за столом на шесть человек. Высоко над танцполом парили Иззи и её рояль. Она играла и пела. Это была «For All We Know». Её голос и музыка рояля были неземными. Кроме меня, за столиками не сидел никто, и ни одна пара не танцевала. Я поднялась, прошла под аркой между двумя затейливыми мавританскими колоннами и крикнула вверх Иззи: «Куда все подевались?» Но вместо ответа она вместе с роялем поднялась ещё выше, ещё выше. У этого зала «Паломар» не было потолка. Голос Иззи и рояль постепенно затихли, пока она не вознеслась в звёзды и не скрылась из виду, после чего всё стало тихо, как в подвале морга. Я стояла в самом центре огромного танцпола. Поворачиваясь кругом в поисках хоть кого-нибудь, кто объяснил бы мне, почему все исчезли, я увидела, что ветхий фермерский дом перенесли сюда из самой середины Америки и поставили прямо на широком танцполе, без сарая, силосной башни и конюшни. В его окнах клубился бледный свет, и какая-то странная тень томно перетекала из комнаты в комнату. Я двинулась вперёд. Но меня остановил звук — шорох, будто десять тысяч мёртвых листьев поднял порыв осеннего ветра. За колоннами и арками обеденная терраса «Паломара» лежала почти в полной тьме, но я различала там барочные фигуры — высокие, худые, бледные, угловатые, — дрожащие и ломко переступающие между столиками. Они теснились в арках, чтобы разглядеть меня, и оказалось, что это чудовищные богомолы ростом с человека, с выпуклыми, полированно-чёрными глазами. Движение на краю зрения снова привлекло моё внимание к дому: перед ним стояла колыбель с младенцем, над которой возвышался богомол, сгибая свои мощные хищные передние лапы с зажимами для удержания добычи и работая жвалами, которыми собирался пожрать то, что схватит. Богомолы — тихие хищники, отпугивающие врагов змеиным шипением, но, когда это насекомое потянулось в колыбель за своим сочным ужином, все, кто теснился в арках, пронзительно заверещали от хищного возбуждения. Чья-то рука легла мне на плечо, и я резко обернулась. Надо мной, возвышаясь во весь рост, улыбался Капитан Фарнам и говорил: «Ты скучала по мне так же, как я по тебе?»
Я проснулась в холодном поту с ощущением, будто в комнату вошла сама Смерть. Я не закричала лишь потому, что уснула при включённой лампе и видела: всё осталось таким, каким и должно было быть. Некоторые психологи говорят, что чем наивнее твоя жизнь, тем страшнее будут твои сны; подсознание изо всех сил старается встряхнуть тебя и разбудить, напоминая правду о том, что мир предлагает бесчисленные гавани, где злые люди скрываются и строят козни. Можно было бы решить, что мой жизненный опыт столь скуден, что я наверняка наивна. Но наивность — это та доброта, которая рождается из полного незнания зла или даже из неспособности о нём помыслить, а в предмете этом я образована хорошо. Это был уже третий раз, когда мне снился тот фермерский дом, и первый повтор за более чем четыре года. Я восприняла это как знак ясновидения. С каждым разом картина становилась всё страшнее, а значит, то событие, которое я только что увидела — убийство младенца, — и было главным событием, причём оно приближалось, возможно, уже было близко. Я понятия не имела, чей ребёнок находился под угрозой. Больше всего меня в ту минуту тревожило, почему мой разум назначил роль Смерти богомолу, когда насекомых такого размера в природе не бывает; но я была уверена: объяснение станет очевидным, как только угроза жертве проявится воочию.
Рядом со мной Рафаэль спал, ничуть не потревоженный. Лапы у него дёргались, словно во сне он мчался по Елисейским полям, привлечённый запахом столь же таинственным, сколь и неодолимым. Время от времени хвост его раз двенадцать глухо ударял по матрасу. Я смотрела на него с завистью. Всё, что он успел узнать о зле, составляло лишь крошечную долю того, что знает о нём человечество.