Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 181 из 225

Позже, в ходе вечера, Изадора спела с Бобом Кросби два дуэта. Он был хорошим певцом, но всё-таки не Бингом. На второе отделение мы не остались и ушли, когда оркестр сделал перерыв. Служащим Брэмли-Холла дали завтрашний день для отдыха. Однако у Лоретты и Франклина с утра были назначены деловые встречи. Одним своим присутствием мистер Кэри Грант и мисс Кэтрин Хепбёрн немало поспособствовали тому, чтобы бесчисленные расисты убедились: шеф Луиджи Латтуада, должно быть, всё же не цветной. Они обменялись с ним телефонными номерами; он называл их Арчи и Кейт, а они его — Уиджи. Мы все выразили им благодарность, но больше всех — мы с Герти, особенно неотразимому мистеру Гранту, которого обняли с самой искренней нежностью.

В столь поздний час дорога на заказном автобусе от Вермонт-авеню до Брэмли-Холла заняла всего полчаса. Все в автобусе были так взбодрены, будто до полуночи оставались ещё долгие часы; иногда, если бы мы не говорили все разом, можно было бы и в самом деле так подумать.

Когда служащие, жившие вне поместья, разъехались по домам на своих машинах, когда Линетт ушла в свои апартаменты, а Луиджи — в свои, Рафаэль встретил шумное возвращение семьи скорбным взглядом осуждения. Лёжа в вестибюле на левом боку, обмякший так, будто умирал от одиночества, он даже не вилял хвостом, давая понять, какую ужасную бессердечность мы проявили, бросив его одного на целых пять часов. Мы с Герти опустились перед ним на колени и постепенно оживили его, восторженно восхваляя его красоту и преданность. Вскоре хвостовой моторчик включился, и он задышал не от усталости, а от счастья: его семья — его стая — нашла дорогу назад и положила конец его долгому, одинокому испытанию в дикой пустыне.

У банки с собачьим печеньем на кухне мы с Герти выкупили прощение щедрой покаянной порцией галет, а Гарри, мягко насвистывая «The Big Noise from Wi

— Природа, — сказал он, — ночью становится иной, чем днём, как и люди, в чьих сердцах тайно живёт дикость.

Мы с Герти шутили, что он начитался слишком многих бульварных мужских приключенческих журналов — историй о мускулистых героях, которые, несомненно, сочиняли бледные, тощие юнцы, мечтавшие стать следующим Хемингуэем. Со временем мы поймём, что в Гарри с рождения сидело чувство ответственности перед невинными людьми, которые слабее него. Иногда трудно разглядеть героя в молодом человеке, которого ты знал ещё глуповатым мальчишкой. Когда же проявляется его зрелая натура, ты вдруг начинаешь гордиться им куда сильнее.

Гарри вывел Рафаэля наружу, в водоворот чудовищ и безобразий, а мы с Герти разошлись по своим комнатам. Переодевшись в ночную рубашку, почистив зубы и умывшись, я улеглась в постель — и снова встала, когда услышала, как Рафаэль скулит у двери в мои апартаменты. Мы забрались на кровать королевского размера с разных сторон и встретились посередине. Я не выключала лампу на прикроватном столике, потому что часть моего сознания всё ещё оставалась в «Паломаре» и не хотела уходить оттуда. Я уселась, опершись на гору подушек, а Рафаэль лёг рядом, положив голову мне на бедро.

Возможно, нет нужды пересказывать мои мысли той июньской ночью 1938 года, когда я сидела в постели, обложившись подушками, а рядом со мной тихо похрапывал пёс. Но весь тот вечер был золотым мгновением, и я не могу не задерживаться на нём. В детстве сильнее всего Иззи хотела увидеть весь мир — от полюса до полюса и ещё десять раз кругом; теперь же она стала молодой женщиной, чьим главным желанием было отточить свой талант и стать настолько хорошей певицей и пианисткой, насколько это вообще возможно. Её прежняя мечта не была настоящим устремлением; желание увидеть мир означало пассивную готовность, чтобы её возили с места на место и что-то показывали. Она превратилась в

деятельную

женщину с целями, требующими самоотдачи, упорного труда и смиренной самооценки. Это преображение приводило меня в восторг, потому что я слишком сильно любила её, чтобы смотреть, как она растрачивает жизнь, вечно путешествуя как туристка. К тому же и её голос, и её игра на рояле были чисты, без натужной сентиментальности и прочих дешёвых уловок; и всё то, как она держалась, было чарующим, но при этом светлым, здоровым.

Я достаточно хорошо осознавала себя, чтобы понимать: в глубине души мне хотелось верить, будто я хоть капельку причастна к тому, кем стала Иззи, и что таким вкладом я хотя бы отчасти искупила себя. Если за годы в этой семье я сколько-нибудь по-настоящему повлияла на то, чтобы Иззи стала той женщиной, которую я увидела в «Паломаре», тогда мои годы пошлого выставления напоказ на карнавале и в спикизи будут меньше весить на любых весах суда — того суда, что вершила я сама над собой, и того, который, быть может, однажды вынесет надо мной высшая сила.