Страница 52 из 59
Конец экспедиции
Утро было особенно прохладным. За ночь трава покрылась тонким слоем инея, земля на прогалинах — изморозью. Над рекой навис туман. Вот и наступает осень, подумалось мне. Скоро все мы покинем эти обжитые места, вернемся в Ленинград и приступим к окончательной обработке собранных материалов, напишем геологические отчеты, составим сводные карты, а через год — снова сюда или в другие неосвоенные районы.
В этот день мы с Горанским занимались хозяйственными делами, связанными с ликвидацией базы, подготовкой сдачи снаряжения и остатков продовольствия, а также определением очередности отправки сотрудников экспедиции.
За время моего отсутствия на Оротуканскую базу возвратились партии Вознесенского, Каузова, и из-за опасения застрять до осеннего бездорожья они вместе с Новиковым на лошадях, работавших у них в партиях, уехали в бухту Нагаева. Леня Петренко рассчитался и направился устраиваться на работу в ГРБ приискового управления. Уезжать с Колымы ему не хотелось. Работа в поисковых партиях и на разведке оказалась ему по душе, и он решил освоить новую профессию.
Я уже упоминал раньше, что Петренко работал на одном из ленинградских заводов учеником слесаря, и Вознесенский оттуда взял его с собой в партию. Он был самым молодым рабочим в экспедиции, обладал жизнерадостным общительным характером, сохранил еще немало мальчишеского задора. Все мы относились к нему доброжелательно и старались помочь освоить специальность поисковика, промывальщика, а в будущем — прораба поисковых и разведочных работ. За лето он научился промывать шлиховые пробы на лотке, приобрел некоторые навыки обращения с горным компасом и ведения глазомерной съемки. Он успешно произвел опробование нижних участков левых притоков Колымы, первым установив золотоносность ручья Спокойного, низовьев Дебина и его правого притока. К сожалению, Петренко не достиг всего задуманного: года через четыре он погиб в автомобильной аварии.
Ф. К. Рабинович с сотрудниками, выезжавшими в Ленинград, по договоренности могла поехать в бухту Нагаева непосредственно с места работы ее партии. Начальник рудноразведочной Среднеканской партии Едовин после передачи разведки, материалов и снаряжения в ГРБ приискового управления в сентябре мог тоже выехать самостоятельно в бухту Нагаева с одним из возвращающихся туда конных транспортов.
Кроме хозяйственных дел по ликвидации экспедиции я приступил к подготовке материалов для ознакомления Билибина и к подсчету разведанных запасов россыпи в долине Бючаннаха. Это был мой первый самостоятельный подсчет запасов. Выполнил я его в двух вариантах по методике, которую рекомендовал профессор Ленинградского горного института Б. И. Бокий.
Небольшое разнообразие в эти занятия внесла поездка на лодке к устью речки Медвежьей. Накануне выезда к месту работы Нечаева с Галченко обратились ко мне с просьбой проводить их на лодке к устью этой речки. Они не знали, которая из трех близких речек, впадающих в Колыму, Медвежья. Карты, составленные Вознесенским, были заперты во вьючном ящике — своеобразном сейфе, отданном на хранение Горанскому. К тому же на базе в эти дни не оказалось ни одного рабочего, которые вели там разведку. Кроме того, несколько смущаясь, Нечаева попросила меня проверить ее замеры и описание обнажения коренных пород, признавшись, что ей не приходилось встречаться с однообразной толщей глинистых сланцев, смятых в такие крутые складки, и потому трудно разобраться в их строении. Она хотела также познакомиться с отпечатками триасовых раковин в натуре. И мы занялись этим близ устья Медвежьей. Нечаева произвела замеру простирания и углов падения крутой складки на прекрасном обнажении высокой террасы Колымы, почти самостоятельно сделала зарисовку, правда, обнаружить отпечатки раковин как в коренном обнажении, так и в осыпи обломков сланцев у подножия террасы, к сожалению, не удалось. Но Нечаева обрадовалась правильности своих действий, и мне было приятно, что помог утвердиться ей в этом…
С каждым днем все явственней становились признаки надвигающейся осени. Все чаще изморозь покрывала траву пушистым инеем. Расширялись ржавые пятна жухнувшей травы, ярче выделялись кустики с покрасневшими листьями, желтела и осыпалась хвоя с лиственниц. С детства меня привлекала эта пора золотой осени. Очевидно, потому, что в ней радовало все последнее, с чем жаль расставаться. Кратковременность последних солнечных, еще теплых и безветренных дней, яркость и причудливая пестрота в окраске лесов, золотисто-желтые от созревших колосьев поля, еще не почерневшие от пахоты, ярко-зеленые полосы озимых, дозревающие яблоки в садах, не отлетевшие к югу птицы, озабоченно гудящие в последних цветах шмели и пчелы, свежий, насыщенный настоем лесных и луговых запахов бодрящий воздух, который невольно вдыхаешь глубоко, словно стремишься надолго запомнить его аромат. Ощущение всего этого создавало какую-то праздничную приподнятость настроения. Было привольно, радостно, хотя и немного грустно.
В такую пору нередко с дедом или школьным сторожем мы переплывали на лодке реку, уходили в лес за грибами и набирали их полные корзины. А порой мама уводила нас в лес, и мы подолгу просто бездумно бродили по нему. Мне навсегда запомнились эта тишина и этот особенный аромат осеннего леса.
И теперь на Севере я воспринимал осень с тем же чувством, хотя она здесь более суровая, пожалуй, более строгая по красоте, чем в наших южных широтах…
Иногда вечерами уходил я поохотиться на вечерней заре на уток. Длинное широкое озеро — древняя старица Колымы — густо заросшее вдоль берегов камышами, было хорошим обиталищем нескольких видов уток. К этому времени число уток значительно увеличилось за счет выросших и окрепших выводков.
Я довольно хорошо стрелял, поэтому мне не составляло большого труда добыть до десяти—пятнадцати, а то и больше уток. Для сбора их Степан Степанович соорудил небольшую лодчонку. Плавать на ней можно было недолго: она сильно протекала и могла затонуть. Поэтому добычу приходилось собирать с перерывами — приставать к берегу и выливать воду (вычерпывать консервной банкой я не успевал). Трофеями делился с обитателями базы, и так мы разнообразили свой стол.