Страница 16 из 59
Отъезд на весновку
Отшумел, отошел в прошлое Первомай 1931 года. Закончилась подготовка геологических партий к полевой работе, пришла пора разъезжаться в районы исследований.
Настоящей весны еще не было, только намек на нее, только предчувствие ее скорого прихода по множившимся с каждым днем признакам. Не видно было еще проталин, лишь на открытых участках снег кое-где просел, местами посерел, сделался слегка ноздреватым. У его поверхности образовалась довольно толстая, сантиметров в 4—5, корка, да кое-где обнажились узкие полоски земли. Дни стали ярче, теплее и длиннее. Воздух наполнился влажной свежестью, тонким смолистым ароматом лиственниц и своеобразным горьковатым запахом ив, тополей и тальника.
Откладывать отъезд партий, особенно в отдаленные районы, было рискованно — может захватить в пути распутица, и тогда придется надолго задержаться. Кроме того, в это время заканчивались перевозки грузов из Нагаевской бухты на базу экспедиции. Каюры возвращались домой, и можно было договориться с ними (за дополнительную плату), чтобы они, сделав небольшой крюк, переправили партии в нужный район весновки.
С пятого по десятое мая отбыли с базы все партии — в первую очередь Каузова, Вознесенского и моя, затем Рабинович и Новикова. Казанли с астрономо-геодезической партией выехал дней на пятнадцать раньше.
В эту пору езда была возможна только ночью — с позднего вечера, когда застывал наст, и до позднего утра, когда начинала размягчаться корка от нарастающего солнечного тепла. В другое время олени проваливались глубоко в снег, продавливая наст, следом за ними начинали проваливаться нарты, и тащить их оленям становилось очень трудно. К тому же они могли порезать ноги острыми неровными краями наста и совсем выйти из строя.
Как я уже отметил, одними из первых выехали партии Вознесенского и моя. Мы ехали впереди, прокладывая след по долине Колымы до ее правого притока — Конго, впадающего в нее выше устья Бохапчи. Здесь мы расставались: партия Вознесенского должна была двигаться выше по Колыме, моя — свернуть в долину Конго. Свернуть сразу в Бохапчу и продвигаться по ней до места каюр опасался из-за промоин близ порогов и у ее устья. Впрочем, оба пути по расстоянию мало отличались.
Наша поездка не обошлась без приключений. Проехав вдоль левого берега Колымы, где снежный покров был ровнее, до места впадения Бохапчи, где долина Колымы несколько расширена, мы увидели разлившуюся почти от берега до берега по поверхности льда воду. Это наледное озеро тянулось на порядочное расстояние и вверх по Колыме. Наш, каюр Семен Слепцов остановил оленей и долго внимательно, всматривался в противоположный берег, выбирая направление перехода. Оказалось, что именно в этом месте мы должны были перебраться на правый берег Колымы. Объехать разлившуюся воду выше по долине не позволяла крутизна, обрывистого берега и торосистый лед.
Страшновато было решиться переехать более чем стометровую ширину этой наледи. Не хотелось мочить груз и ноги в ледяной воде, пугала и возможность провалиться глубоко, если наледь многослойная, разделенная ледяными перемычками. Еще опасней, если вода размыла лед в какой-то части ложа реки, тогда можно легко его проломить и погрузиться в подледную воду. В этом случае и люди, и олени обречены на гибель. И все же другого выхода не оставалось.
Каюр — эвен по национальности — знал несколько фраз и отдельных слов на русском языке и немногим больше — на якутском. Я знал еще меньше слов на эвенском языке и немногим более — на якутском. Пользуясь этим словарным запасом, а также жестами и рисунками на снегу, он сумел объяснить мне, что здесь пересекает реку, под углом с берега на берег, подводная коса — шивера, на которой глубина небольшая. Именно в этом месте якуты и эвены переправляют летом лошадей вброд. Затем каюр подошел к нарте, быстро разулся, снял дошку, укрепил все это повыше над грузом, нам скомандовал сесть на нарту, а сам ринулся босиком в ледяную воду, с усилием затаскивая за собой упирающихся оленей.
Мы медленно приближались к середине обширного водного пространства, глубина все возрастала: настил на нартах уже был покрыт водой на десять—двенадцать сантиметров. За нартами, как за идущим по реке катером, расходилась валами вода. Нам пришлось встать и балансировать телом, расставив широко ноги, чтобы не свалиться с нарт. Мы испытывали чувство неловкости и даже стыда перед каюром — мы едем, а он почти по колени идет в ледяной воде.
К счастью, глубина постепенно начала убывать, олени пошли увереннее, быстрее и вскоре вслед за каюром выбрались на отлогий берег. Семен быстро выпряг и отпустил оленей, расстелил на нарте постель, обтер мехом шапки ноги и, улегшись на шкуры, ими же укрылся, положив сверху еще и дошку. Все это он продела молча, не обращая на нас никакого внимания, словно не видя никого. Тело его сотрясала мелкая дрожь, глаза запали, блеск их померк, на лице сквозь природный загар проступила бледность, посинели и подергивались губы, только ноги оставались багрово-красными.
Потрясенные только что пережитым, мы молча, словно в шоке, стояли возле нарты. Придя немного в себя, я мгновенно вспомнил, что в таких случаях надо дать выпить стакан водки и растереть тело спиртом. Я быстро направился к нартам, извлек из вьючного ящика бутылочку (сотку) спирта и послал Дроздова за водой. Приготовив полкружки разбавленного спирта, мы со Степаном Дураковым, придерживая голову Слепцова, заставили его выпить и снова укрыли. Затем энергично растерли спиртом ноги и надежно закутали. Через несколько минут тело Семена перестало содрогаться, и мы, все еще не решаясь отойти от него, заговорили вполголоса.
— Кажется, начал согреваться, бедняга,— произнес Степан.
— А мы забыли дать закусить ему после выпитого спирта, — спохватилась Мария Яковлевна.
— Ничего, пусть поспит. Без закуски скорее согреется нутро, а за ним и все тело,— авторитетно заключил Дроздов.
Постепенно остывая от напряжения, мы принялись поодаль от реки на ровном месте устанавливать палатку, разжигать костер и готовить обед.
Через некоторое время мы заметили, что несколько впереди нас тем же занимается партия Вознесенского. Вскоре к нам подошли Вознесенский с Коффом. Оказывается, когда они увидели, как мы переправились, тоже последовали за нами. Олени, видя впереди своих собратьев, без упорства вошли в воду, каюру даже не пришлось слезать с нарты. Обменявшись впечатлениями о переправе, мы условились: если наш каюр сможет поехать вечером, выедем опять вместе, если нет, они поедут одни.