Страница 12 из 59
Мы снова расположились за столом, преобразованным теперь в рабочий. Пакулов принес карты, планы, материалы разведки и разложил их на столе. Мы склонились над ними, долго рассматривали, обсуждали результаты и планы на будущее. Зашел к нам на огонек и повидаться со мной секретарь партячейки Владимир Кондратьев, с которым мы были знакомы еще с осени 1928 года.
После беседы мы с Раковским вышли проводить Кондратьева. Над словно опустевшим поселком снова властвовала тишина. Ни запоздалого огонька, ни звука. Глухая морозная ночь.
Когда мы вернулись в избу, Шумилов и Пакулов уже спали. Я удивленно спросил, почему они не легли как следует. Раковский разъяснил мне, что это временный сон — скоро придет с разведучастка Алехин, принесет зайца или куропаток.
— Он всегда приходит поздно. И мы сразу потрошим дичь, готовим ужин. Ужинаем где-то около полуночи. Сегодня дежурит Каузов, он к приходу Алехина явится.
Заметив мое удивление, Раковский пояснил:
— С согласия Едовина, пока не прибыла химлаборатория и шлифовальный станок для изготовления шлифов пород, Каузов временно работает у нас в ГРБ, чтобы не оставаться без дела… А теперь давайте приляжем — к ужину разбудят, — заключил Сергей. И мы, потушив лампу, быстро заснули.
Проснулся я внезапно от легкого скрипа двери и приглушенных голосов — привычка спать чутко, по-звериному, приобретенная еще в детстве на охоте, укрепилась во время многодневных маршрутов в одиночку на Алдане. Слабый свет исходил от мигающего пламени открытой Каузовым дверцы печки, перед которой он присел на корточки. Я сразу узнал его лицо, освещенное красноватым пламенем, необычно серьезное, сосредоточенное. Присмотревшись, я понял, что он потрошит куропаток. Позади него пристроился на скамейке Алехин. Осторожными движениями он снимал иней с бровей и ресниц. Они приглушенно переговаривались. Некоторое время спустя Алехин, расстегнув стеганку, подошел и разбудил Раковского. Быстро вскочив, Сергей зажег лампу, скудно осветившую хижину.
Я тоже встал, подошел и поздоровался с Каузовым и Алехиным.
— Здравствуйте, здравствуйте, Валентин Александрович, — радостно ответили они, крепко пожимая мою руку.
Ивана Алехина я хорошо помнил по Первой экспедиции. Его взял с собой Билибин, как опытного сплавщика, расторопного и смекалистого рабочего, обладающего недюжинной силой. Во время сплава один из порогов на реке Бохапче был назван его именем. Его невозможно было не запомнить. Он выделялся высоким ростом, крепким и статным телосложением, открытым привлекательным русским лицом, часто озаряемым доброжелательной улыбкой, обнажавшей красивые белые зубы. Нельзя было забыть и его пышные светло-русые волнистые волосы и лихо закрученные усы, ясные голубые глаза, светившиеся умом. Алехин был несколько старше нас. В юности он служил в какой-то гвардейской части царской армии, откуда сохранил военную выправку, дисциплинированность и аккуратность. Участвовал он в первой мировой войне, во время которой, нарушив присягу, перешел на сторону революционно настроенных войск и принял участие в борьбе за Советскую власть. Выделялся он и незаурядным умом, тонким юмором и находчивостью, несмотря на то что имел только начальное образование, которое постоянно совершенствовал самостоятельно.
Он, несомненно, знал себе цену, держался с достоинством, но без чувства превосходства, лишь иногда не зло подсмеивался над неряшливыми или не очень расторопными рабочими.
Рассматривая его при свете лампы, я отметил, что он мало изменился. Даже отпущенная густая, несколько светлее волос русая борода не старила его.
Пока готовился ужин, он рассказал нам с Раковским о новых результатах разведки, показывал на плане шурфы, в которых обнаружилось «хорошее» золото, иллюстрируя это капсулами с пробами.
Между тем куропатки изжарились, распространяя аппетитный запах, и Каузов возвестил, что можно будить всех и приступать к ужину. Алехин спешно собрал материалы и заторопился в обратный путь. Несмотря на наши уговоры остаться поужинать с нами, он наотрез отказался.
— Ребят надо рано будить, чтобы выгрузить из шурфов талый грунт и снова положить пожоги. Мы хотим завтра добить оставшиеся шурфы и потом перебраться на зарезку новой линии, — объяснил он свой поспешный уход и, пригласив нас в гости, быстро оделся и вышел.
— Вот всегда так, — сказал Раковский. — Принесет дичь, быстро расскажет о делах и торопится обратно. Почти каждый день подкармливает нас. То зайца принесет, то куропаток, а иногда и замороженных хариусов. Добывает всеми способами — петлями, плашками и ружьем. Отличный работяга, авторитетный руководитель разведочного участка.
Шумилов и Пакулов между тем продолжали крепко спать. Я подошел к Шумилову и потряс его за плечо. Он быстро рванулся с кровати и, что-то невнятно бормоча, занес руку, словно собираясь ударить. Вид у него был свирепый: сведенные к переносице брови, взъерошенные волосы и злой огонек в глазах.
Я растерялся от неожиданности и удивленно спросил:
— Что с вами, Петр Михайлович?
Он несколько мгновений продолжал оставаться в прежнем состоянии, но, услышав ровный и вместе с тем требовательный голос Раковского: «Вставай, вставай, Петр Михайлович, иди умывайся», — медленно опустил руку, выражение его лица сменилось на растерянное, и весь он как-то обмяк.
— Вы осторожнее его будите, он у нас «мерячит» (по-якутски — страдает припадками от внезапных нервных испугов, — В. Ц.), — тихо предупредил меня Пакулов, пока Шумилов умывался.
Мне тут же вспомнилось, что Шумилов никогда не улыбался, был угрюмо молчалив, и лицо его часто подергивалось в нервном тике.
— Вот довели парня. Все время пугали неожиданно то конторские, то наши. Забавлялись — то резко вскрикнут, подкравшись сзади, то ткнут в бок или спину. Спохватились, да поздно. Теперь, по наказу доктора, обращаемся осторожно. Доктор поит его валерьянкой. Вроде стал успокаиваться, — пояснил тихо Раковский.
Наконец где-то за полночь мы сели за стол и с завидным аппетитом быстро расправились с жарким. После этого снова легли спать, теперь уже «фундаментально».
…Утром следующего дня я разыскал рудноразведочную партию в бараке на прииске «Борискин».
После крепкого рукопожатия мы присели с Едовиным за рабочий стол. Я сразу обратил внимание на бледный цвет его лица, обрамленного темной бородкой.
— Здоровы ли вы, Иван Николаевич?