Ускорение

3

Этим вечером они ели жареную рыбу и пили пиво в маленькой грязной квартирке над магазином, витрины которого были сплошь заставлены упаковками c различными презервативами. Рыбу они раздобыли в пескадерии (исп. – магазин рыбы) – за магазинами этого типа тут стали присматривать греки и выходцы из Югославии, которые держали рыбные магазины у себя на родине. Пиво они взяли в одном из баров на улице Змей. И рыба и пиво были одной и той же температуры – комнатной, – но вкус у них был неплохой.

К вечеру общий плач, который днём превратился в печальный гул, вновь приобрёл утренние нотки ужасной скорби и горя. Плач уже не был таким громким, как утром, но это только потому, решил Лосон, что в городе, вероятно, стало меньше людей – кто-то умер, но большинство, не представляя реальных масштабов возникших перед ними расстояний, просто отправились в направлении своего дома.

Лосон жевал зажаренную в соусе рыбу и запивал её слегка горьковатым пивом Cruz del Campo.

– Разве это не прелесть, – говорил Секомбе, сидя на плитке подоконника одного из окон, – ужинаем над магазином резиновых изделий. И это – в католической стране.

– Я баптист по вероисповеданию, – сказал Лосон, вдруг поняв, что его религиозные предпочтения сейчас неуместны.

– О, – сразу воскликнул Cекомбе, – думаю, вы можете получить любую резинку на выбор.

– Конечно. За четвертак. В мужской комнате любой автозаправки.

– Прошу прощения, – извинился Секомбе.

Они ели какое-то время в молчании. Лосон, прислонившийся спиной и затылком к прохладной голой оштукатуренной стене, издал сильный стон, возникший в его груди. И тут же этот стон вновь повторился – так Лосон внёс собственный вклад в плывущую над городом какофонию страдания и горя. И он ничем не отличался от остальных страдальцев, разделявших его боль, но при этом сосредоточившихся на своих бедах.

– Чем вы занимались… в Линчбурге, – неожиданно спросил Секомбе.

– Юридическое обслуживание кампусов для ветеранских организаций. Я езжу по четырём колледжам в нашей округе и помогаю решать проблемы ветеранам вооружённых сил, с которыми они сталкиваются в вузах. Я пытался следить за тем, чтобы… боже мой, Секомбе, а какое уже до этого дело? Я потерял свою жену, и мои девочки, боюсь, погибли.

– Карен и Анна?

– Им, соответственно, было пять и три. Я учил их играть в шахматы. Карен иногда даже обыгрывала меня, если я играл без ферзя. Анна знает, как ходят все фигуры, но у неё нет такого терпения, как у сестры – ведь ей всего три года. Да-а. Бывает, она смахивает фигурки с доски и складывает руки на груди, а мы начинаем их искать. И потом достаём из-под дивана среди пыли и пешки, и коней… – Лосон замолчал.

– Она уравнивает их, – сказал Секомбе, – как и мы всё уравниваем. Конь становится не ценнее пешки, а король – слона.

Лосон мог сказать, что валлиец пытается отвлечь его от разрушительного гнёта его горя. Но он отбросил метафоричность высказываемого:

– Я не думаю, что мы всё уравниваем, Секомбе.

– Нет, уравниваем, нивелируем. Сможете догадаться, кого я увидел возле собора, когда сегодня утром проснулся?

– Одному Богу известно.

– Богу и Даю Секомбе, сэр. Я увидел марксистского диктатора из… ну, вы знаете эту небольшую африканскую страну, в которой недавно был переворот. Я узнал этого ублюдка из тех телевизионных репортажей, в которых рассказывалось, как он проводил чистку в стране. И вот он оказался здесь в белых туфлях и полосатой футболке, испуганный и не имеющий никакой власти, как вы и я. Он оказался уравненным со всеми. Да, можете поверить, он совершенно уравнялся с нами.

– Могу поставить любую ставку, что он сейчас жив, Секомбе.

В глазах валлийца сверкнул хитрый огонёк. Он оторвал жирный кусок от газетного свёртка из пескадерии.

– Не хотите ещё рыбы, Лосон? Берите, остался последний кусок.

– Уравнивать, Секомбе, это, значит, обеспечивать полный паритет с кем-нибудь. Ваш диктатор, даже вырванный из своей среды, взрослый человек. А что говорить о маленьких детях? О малышах и младшеклассниках? А что также говорить о людях, подобных той женщине-эскимоске, у которых нет никаких шансов в необычных условиях, даже если окружающие не будут проявлять враждебность? Я видел сегодня утром, как мужчина разбрызгал свои мозги о каменную стену, потому что осмотрелся здесь и понял, что не способен что-либо изменить. Возможно, он решил, что попал в Ад. Я не знаю, Секомбе. Но его выбор, безусловно, мы повторять не будем!

– Он просто понял, что не сможет приспособиться.

– Да, безусловно, он не мог приспособиться. И потому не говорите мне эту чушь об уравнивании.

Секомбе развернул газету и взял последний кусок рыбы.

– Я его съем, если вы не против.

Начав жевать, он проговорил:

– Я не ожидал, что баптисты Виргинии настолько раскованы, что могут говорить вслух всё, что думают, Лосон. Да, вы опрокидываете мои убеждения.

– Я не типичен.

– У нас с вами здравое мышление.

Лосон допил тёплое пиво и швырнул бутылку в противоположный угол комнаты. Разбившись, она осыпала янтарными осколками всю комнату.

– Боже! – закричал он. – Боже! Боже! Боже!

Заплакав, он присоединился к трём из четырёх новых жителей Севильи. Рыдая, он бросал на валлийца где-то виновные, где-то угрожающие взгляды.

– Надо жить, – сказал ему Секомбе, шелестя газетой. – Хотя и я чувствуя себя точно также, как и вы.