Ускорение

2

Городом оказалась Севилья, а рекой был Гвадалквивир. Линчбург и река Джеймс, в окрестностях которых вырос Лосон – старший сын странствующего фундаменталистского проповедника, – были в нескольких тысячах миль отсюда и, чёрт возьми, на другом берегу большого океана. Если вы не можете его переплыть, но уверены, что ваши любимые ожидают вашего возвращения домой, конечно, вы начнёте размышлять о природе такой мировой пертурбации. Все, попавшие сюда, были вырваны из своих мест обитания, и Лосон считал себя счастливчиком, потому что хотя бы знал, где оказался. Подавляющее же большинство несчастных перемещённых, очутившихся сегодня в Севилье, ощущали только невыносимую жестокость своего отрыва от родных мест и испытывали боль разлуки со своими любимыми – мужьями, жёнами, детьми, друзьями. А также сильный страх.

По Гвадалквивиру плыли тела детей. Лосон провёл разведку на скутере, который нашёл у парка Сады Кристины, и выяснил, что уже тысячи взрослых лежат мёртвыми на улицах и возможно в квартирах домов – они умерли от сердечных приступов, вызванных паникой и шоком. Кто точно может сказать, что происходило утром в самый пик хаоса? Явилось новое вавилонское столпотворение, ставшее результатом этого чрезвычайного разрыва семейных и общественных связей. Невозможно было, завернув за угол, не столкнуться с ребёнком какой-нибудь экзотической этнической расы, громко рыдающим, всего в слюнях, бегающим туда-сюда и выкрикивающим имена на чужом языке.

И что в такой ситуации следует делать? Раскатывая на скутере, Лосон либо вообще не обращал внимания на этих детей, либо, всматриваясь в их лица, пытался определить, насколько они похожи на его дочерей.

И где сейчас находится Марлена? И где были Карен и Анна? Поскольку он стал совершенно глух к плачу детей на бульварах, он должен был усиленно абстрагироваться и от этих мыслей о своих родных. Его уши улавливали речь немецкую, китайскую, русскую, кельтскую, на банту и на доброй сотне других языков. Его скутер катил мимо множества автомобилей и автобусов, за рулём которых сидели водители непонятных национальностей. Возможно, и ему следовало выбрать средство передвижения по надёжнее скутера. Если эти обескураженные и негодующие водители, ругающиеся на разных языках, решат нажать на газ и раздавить его, они это сделают без зазрения совести. И кто бы запретил им так поступить?

Возможно, его жена и дети попали в Стамбул, или Ла-Пас, или Мангалор, или Йёнчёпинг, или Бойсе, или Кэсон. И там их убили обезумевшие от страха люди, так как никаких полицейских нет и в помине. Да, возможно Марлены и его детей уже нет в живых…

А я вот в Севилье, сказал себе Лосон, раскатывая на скутере. Он нашёл подтверждение факту нахождения в этом городе вскоре после того, как раздобыл скутер, когда столкнулся с табличкой, на которой значилось Plaza de Toros de Sevilla. Рядом возле реки располагался круглый стадион довольно большого размера. Plaza de Toros – арена для боя быков. Уровень испанского у Лосона позволял ему достаточно успешно расшифровывать символы и надписи, которые ему попадались на стенах арены. Corrida a las cinco de la tarde. (Гарсиа Лорка, подумал Лосон, правда, он был не совсем уверен, что эта фраза взята из Лорки). Sombra y sol (тень и солнце). Объехав стадион на скутере три или четыре раза, он отправился в центр города.

Лосона никак не интересовали невзрачные холмы на другом берегу реки, да у него и не было никаких планов перебираться на Мавританскую и Готическую сторону реки – слишком напугала его пустующая сейчас, но насыщенная потенциалом смерти арена для боя быков. А с другой стороны, как вы ещё можете установить порядок в городе, чьё население принудительным образом здесь появилось.

Население Севильи. Лосон предположил, что все люди на Земле были перетасованы, словно шахматные фигуры, когда сильно дёрнешь шахматную доску. Население каждой социальной общности подвёрглось такому перемещению. Результатом этого зловещего проекта стали хаос и страдания. Ваши уши стремятся быть глухими к звуковым проявлениям боли, но ваши глаза открыты и всё видят, и потому вы ненавидите самого себя за игнорирование окружающих вас людских мучений. Ребёнок-араб, растерзанная женщина-полинезийка, голубоглазый пожилой мужчина, поранившийся о пальму во время моления под тентом киоска. И вы уже почти проклинаете самого себя за то, что остались среди живых.

Вскоре после полудня у входа в Calle de las Sierpes (пешеходную улицу Сьерпес) Лосон остановил свой скутер. Прислонив его к стене, он вклинился в толпу и поднял свою правую руку над головой.

– Я говорю по-английски и ябло ун поко Испаньоль (немного говорю по-испански)! Кто говорит по-английски или по-испански подойдите, пожалуйста, ко мне!

Вьетнамец, или кампучиец, или малазиец схватил оставленный Лосоном скутер и покатил на нём вниз по улице Змей, выписывая извилистые зигзагообразные виражи. Пышнотелая светловолосая женщина с красным лицом стала смотреть на Лосона из ближайшей двери. И тут же за пояс Лосона довольно пылко схватился двенадцати- или тринадцатилетний подросток, который похоже был итальянским мальчишкой – видимо он искал сочувствия у взрослого. Лосон не стал отдёргивать руку парня, но старался не смотреть в его глаза.

– Английский, английский! И немного испанский, – продолжал выкрикивать Лосон.

Двигаясь дальше по улице Сьерпес, он увидел мужчину также с поднятой рукой, который выкрикивал громкие отчётливые слова, но каким-то очень мелодичным образом. Это была явно славянская речь, и вокруг него уже собралось двое или трое человек, привлечённых его призывом. Фактически на переполненной народом торговой улице начали формироваться группки людей, говорящих на одном языке, и Лосон стал опасаться, что слишком поздно поднял руку, чтобы избавиться от одиночества. А что, если те, кто говорит по-английски или по-испански уже собрались в группы выживших? И что, если они уже все куда-нибудь отправились, например, в сельскую местность, где добывание пищи и питья не будет иметь такой хищнический характер? Если это так, то он окажется единственным пропащим виргинцем в этом Вавилоне. И придётся ему говорить на языке жестов и гортанных криков и умереть последним ничтожеством…

– Синьор, синьор, – плакал мальчик, ухватившийся за его ремень. Лосон, опустив глаза на его лицо, произнёс:

– Чао.

Это было единственное слово на итальянском языке, которое он знал, ну, или которое сразу пришло ему на ум, и он проговорил его намного громче, чем собирался.