Страница 81 из 154
В нем вы не найдете великих признаний, которыми пронизаны романы Джейн Остин. Не увидите пылких ссор, мучительных сцен ревности или театральных любовных дуэтов. Между Конни и Меллорсом слова остаются в стороне – лишние, бесполезные, ненужные. Меллорс, как говорит нам Лоуренс, любит ощущение нежности тела Конни:
«С какой нежностью вдруг вспомнилась ему женщина! <…>…душа у нее хрупка, как лесной гиацинт… И современный мир погубит ее, непременно погубит, как и все, что по природе своей нежно. Да, нежно! В душе этой женщины жила нежность, сродни той, что открывается в распустившемся гиацинте; нежность, неведомая теперешним пластмассовым женщинам-куклам»
[169]
[Дэвид Герберт Лоуренс, «Любовник леди Чаттерлей».]
.
Нежность Конни не имеет в себе ничего порочно-чувственного. Это психическое качество прежде физического, но оно не нуждается в словах, чтобы быть выраженным, воспринятым, любимым. В
«Любовнике леди Чаттерлей»
тела говорят на другом языке: языке анемонов и первоцветов, на языке ветра, гор и лесов. Он тихий от отсутствия фраз и бедный на декларации. Но благодаря ему души встречаются и узнают друг друга.
Лоуренс просит нас использовать этот язык. Вот где заключается истинный бунт его романа, пощечина всему западному миру. Слова – ткань, оживляющая наш мир. Их задача – давать вещам имена, ограничивать, классифицировать, разделять. Слова – величайшее богатство. Однако, изношенные от слишком частого употребления, они могут устать ложиться на все подряд, вечно обязанные что-то сообщать, навязывать, аргументировать.
Мы порой чувствуем себя ошеломленными из-за непрекращающегося шума фраз, что обрушиваются на нас ливнем. Можем смертельно устать от столпотворения слов, которые выкрикивают, вопят и восклицают на каждом шагу. Слова становятся объектом споров и раздоров, недопониманий и уточнений. Они окутывают нас, словно саван, и душат любой порыв сердца, тела и плоти в своей мании все прояснять, детализировать, аргументировать и рационализировать.
Я выросла среди книг и с детства привыкла питаться словами. Но были моменты, когда я задыхалась от их избытка. Потом, как писатель и учитель, все больше погружалась в то, что Лоуренс называл «жизнью мозга». Однако он показал мне существование иного языка. На нем мать говорит с младенцем, мы общаемся с животными.
С собакой все состоит из поскуливаний, прикосновений, объятий. Из
эмоций
, которые проносятся, догоняют друг друга, падают, ныряют и взмывают ввысь – легкие и радостные, как волны. Там нет веса того древнего, тысячелетнего языка, что давит нам на плечи и заставляет подбирать слова, взвешивать их, гнаться за ними, фильтровать их. Нет ни «до», ни «после», ни «однако», ни «возможно», ни «но», ни «иначе», ни «ты должен». Есть только
сейчас
. Без гнета существительного, которое пригвождает к месту. Без прилагательного, которое судит и делит на богатых и бедных, красивых и уродов, правильных и ошибочных, нормальных и иных. Все становится невесомым. Испаряются суждения, теряют субстанцию определения, распадаются социальные различия. Жизнь, более не плененная словами, переполняет.
И вот почему этот первозданный язык – исконный враг любой власти. Он всегда будет ненавистен и страшен тем, чье существование имеет смысл лишь в нормировании, разделении, навязывании суждений и создании границ.
Книги-волны: погружение в стихию
Роман
«Любовник леди Чаттерлей»
вошел в историю как эротический. Цензоры, слепые так, как могут быть слепы только они, увидели в нем лишь откровенное изображение человеческой сексуальности. В те времена она внушала лишь страх и стыд. Из-за этого книгу и запретили. Но эротизм, живущий на ее страницах, – нечто куда более тонкое. Чтобы почувствовать его сердце и вдохнуть его суть, вы должны отбросить свои привычные представления о сексе, сексуальности и плотской любви.
Прелесть классики в том, что у нее много уровней чтения. Вы можете остановиться на «кроне» этих священных древ или спуститься к самым корням. Предлагаю прочитать, на мой взгляд, самую чувственную во всем романе сцену:
«Конни пошла в лес сразу после второго завтрака. День был поистине прекрасен, в траве пестрели солнечные головки одуванчиков, белые, как снег, маргаритки. Орешник стоял окутанный зеленым кружевом мелких жатых листочков, прошитый сухими прошлогодними сережками. Росли, теснясь, вверх и вширь ярко-желтые бальзамины. И примулы, невидные, застенчивые примулы, уже цвели тяжелыми розоватыми гроздьями. Сочно-зеленый ковер гиацинтов ощетинился бледными пиками бутонов; там и здесь раскрывал свои коробочки водосбор; верховая тропа вспенилась незабудками; под кустами белеют хрупкие скорлупки яиц – только что покинутых птенцами. На кустах, на деревьях – набухшие бутоны, всюду опять занималась жизнь»
[170]
[Дэвид Герберт Лоуренс, «Любовник леди Чаттерлей».]
.
Возможно, прочитав отрывок, вы спросите: где же эротика? Что здесь особенного? Лоуренс всего лишь описал рощу и цветущий луг. Но, чтобы понять автора, чтобы
услышать
его, попробуйте увидеть этот пейзаж глазами влюбленного.
Лес похож на кружево полураскрытых листьев – он все еще замкнут в себе, не уверен, стоит ли тянуться навстречу солнцу. Конни обращает внимание на невинные белые маргаритки. Но затем что-то меняется. Желтые цветы выгибают свои стебли, запрокидывают головы и раскрываются в ликующем сиянии. Желтый колышется перед вашими глазами, наполняя лес жаром. Примулы, отбросив робость, становятся густыми,
смелыми
, набухают «тяжелыми розоватыми гроздьями», почки тянутся вверх, напрягаясь. И наконец: незабудки вспениваются, а заросли гиацинтов
превращаются
в ковер. Все контуры растворяются в едином сиянии.
На наших глазах лес оживает в цветовом крещендо, будто занимается любовью с солнцем: сначала белизна маргариток, затем золото и, наконец, багрянец примул.
В Лоуренсе живет та же чувственность, что и у Грации Деледды. Она пробуждает чувства и страсти лишь описанием цвета листа, света в лесу или ярости ветра, запутавшегося в ветвях и борющегося за свободу. У Лоуренса вы найдете тот же приглушенный и таинственный эротизм, что и у Д’Аннунцио, Сапфо и латинских элегических поэтов – певцов мира, где человек и природа едины.
«Дождь из туч повсюду сеет.
Тамариск – огонь и соль.
На сосне прохлада млеет.
Мирт – божественный пароль.
Дождь кусты встречают щедро,
все в сиянии цветов.