Страница 48 из 154
Иван: драма человека, лишенного чувств
Иван – полная противоположность Мите: скрытный, нелюдимый и молчаливый. Пока отец и брат яростно ссорятся, Иван «с каким-то даже любознательным любопытством ожидал, чем это все кончится, точно сам он был совершенно тут посторонний человек»
[88]
[Федор Достоевский, «Братья Карамазовы».]
.
Всю первую часть романа старший брат держится в стороне. Кажется, что его главная черта – равнодушие. Он даже планирует поездку в Чермашню, оставляя остальных на произвол судьбы.
«– Что же Дмитрий и отец? Чем это у них кончится? – тревожно промолвил Алеша.
– А ты все свою канитель! Да я-то тут что? Сторож я, что ли, моему брату Дмитрию? – раздражительно отрезал было Иван, но вдруг как-то горько улыбнулся. – Каинов ответ богу об убитом брате, а? Может быть, ты это думаешь в эту минуту? Но, черт возьми, не могу же я в самом деле оставаться тут у них сторожем? Дела кончил и еду»
[89]
[Там же.]
.
Иван печален душой и изнурен телом. На его разум давит некий груз. Взгляд полон скуки, глаза усталые – кажется, они принадлежат старику, а не юноше. Любимая женщина, красавица Катя, влюблена в Митю, который, в свою очередь, сходит с ума по Грушеньке. Мы никогда не видим Ивана в компании друга. У него нет ни надежд, ни планов, ни мечтаний. «…Берегись, старик, береги мечту, потому что и у меня мечта!»
[90]
[Федор Достоевский, «Братья Карамазовы».]
– говорит Митя отцу. У Ивана же от великих обещаний и надежд юности осталось лишь далекое эхо. Юноша уже принял позицию отречения.
Позиция Ивана – не загадка. Это безразличие, установка «какое мне дело?». Это кредо многих мужчин, женщин и даже подростков. Взрослый в этой маске называет свой цинизм реализмом, а подрастающий ребенок становится угрюмым, замкнутым, дерзким и необщительным. Но оба они заперты в эмоциональной пустыне. Безразличие соблазняет, обещая дружбу, облегчение и утешение страждущей душе. И она в смятении поддается на эти уловки. Иван действительно ко всему равнодушен. Его ничто не заботит. Даже отец убежден, что средний сын никого не любит. А Митя интуитивно замечает: «Брат Иван – сфинкс»
[91]
[Там же.]
.
Но герой скрывает секрет. Мы начинаем узнавать истинного Ивана только во второй части романа. Он и Алеша встречаются с глазу на глаз в маленьком трактире. Старший признается младшему, что хочет ему открыться.
И оказывается, что за его безразличием скрывается нечто иное. Это одни из самых сильных страниц во всем романе. Иван наконец, говорит о себе прямо. Он будто говорит: «Я видел, слышал и выстрадал слишком много и больше не хочу иметь ничего общего с этим миром».
В какой-то момент герой цитирует Николая Некрасова:
«Он описывает, как слабосильная лошаденка, на которую навалили слишком, завязла с возом и не может вытащить. Мужик бьет ее, бьет с остервенением, бьет, наконец, не понимая, что делает, в опьянении битья сечет больно, бесчисленно: “Хоть ты и не в силах, а вези, умри, да вези!” Клячонка рвется, и вот он начинает сечь ее, беззащитную, по плачущим, по “кротким глазам”. Вне себя она рванула, и вывезла, и пошла, вся дрожа, не дыша, как-то боком, с какою-то припрыжкой, как-то неестественно и позорно»
[92]
[Федор Достоевский, «Братья Карамазовы».]
.
Стихи Некрасова ужасны, говорит он. Иван тонко чувствует боль мира. «Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть»
[93]
[Федор Достоевский, «Преступление и наказание».]
, – пишет Достоевский в
«Преступлении и наказании»
. И Иван грустит.
В «Одиссее» есть сцена, которую я не могу читать без слез. Одиссей наконец вернулся на свою любимую Итаку. Он переоделся нищим, и его не узнали ни сын, ни жена, ни друзья. Все видят лишь лохмотья и всклокоченные волосы. Лишь Аргус, его пес, сразу признает хозяина. Собаке неважно, как он одет. Ему достаточно услышать родной голос. Но «в это мгновение Аргус, увидевший вдруг через двадцать / Лет Одиссея, был схвачен рукой смертоносною Мойры»
[94]
[Гомер, «Одиссея».]
.
Аргус берег свой последний вздох для Одиссея. Я до сих пор удивляюсь чуду любви, верности, доверия и преданности, которое каждый день демонстрируют животные. Собака любит вопреки всему. Так же поступают другие существа: кошки, лошади, птицы. Вспоминаю образ того крестьянина, что безжалостно бьет лошадь с «кроткими глазами». Как может человек – спрашиваю я себя вместе с Иваном – причинять зло беззащитному?
Затем Иван дает голос другой мысли, которая его терзает. Он рассказывает брату газетную хронику – историю девочки, убитой родителями.
«Эту бедную пятилетнюю девочку эти образованные родители подвергали всевозможным истязаниям. Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами за что, обратили все тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и за то, что она не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий своим ангельским крепким сном, еще может в эти лета научиться проситься), – за это обмазывали ей все лицо ее калом и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла! И эта мать могла спать, когда ночью слышались стоны бедного ребеночка, запертого в подлом месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ней делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к “боженьке”, чтобы тот защитил его»
[95]
[Федор Достоевский, «Братья Карамазовы».]
.
Как можно убить, мучить, пытать ребенка? Вопросы Ивана мы задаем и сегодня. Они были запечатлены на лице матери, что прижимает завернутое в простыню тельце только что погибшей дочери. Она целует ее лицо, которое уже и не лицо вовсе, качает ее, прижимает, ласкает. Из ее груди вырывается ужасающий звук. Это не крик. Нет слов, чтобы его описать. Слова отступают и цепенеют, немея.
И когда мужчины пытаются разлучить ее с дочерью, мать отказывается. Отказывается с таким выражением, от которого душа разрывается на части и разлетается вдребезги. Лицо той молодой матери словно выжжено клеймом в моей памяти. Но оно – лишь одно из тысяч подобных, которые ежедневно можно наблюдать в местах военных действий.