Страница 109 из 154
Эти книги, кажется, состоят не из страниц, а из лоскутов души. Сотканы из пота, слез, плоти, крови, выстраданной и прожитой жизни. Возможно, они не всегда безупречны по стилю. Однако заслуживают того, чтобы пережить время и храниться не в школьных учебниках, а в сердцах.
«Человек»
рассказывает историю Александроса Панагулиса, будущего спутника Орианы Фаллачи. У главного героя, как и у Антигоны, горящее сердце и ненасытное мужество. Он не хочет жить в тишине, ползая и умоляя. Страху, инерции и покорности большинства Александрос противопоставляет силу одиночки, восставшего против системы. В Греции 1960-х годов демократии больше нет: в результате государственного переворота власть захватили военные («черные полковники»).
Как и при любой диктатуре, в обществе нередки смерти, убийства, депортации. Тех, кто сопротивляется режиму, пытают и убивают. Остальные же ради спасения выбирают молчание. Мысли, эмоции, слова уходят в тень, потому что режим хочет контролировать жизнь и прежде всего – разум людей.
В двадцать лет Александрос вступает в ряды Сопротивления военному режиму Пападопулоса и 13 августа 1968 года пытается положить ему конец. Он верил, что может прекратить боль, убийства и террор с помощью одного детонатора. Детонатор должен был уничтожить диктатора.
Покушение терпит неудачу. Александроса арестовывают. Потом месяцы пыток в застенках ЕСА – особого отдела военной полиции. Эти здания, как знаменитая Лубянка в Москве или «Министерство любви» в романе
«1984»
Джорджа Оруэлла, подобны черным дырам в астрофизике. Тот, кто в них попадает, вряд ли выйдет обратно. В конце концов проходит судебный процесс – настоящий фарс. Александрос холодно смотрит на судей, твердо выдерживая их взгляд. Он не колеблется, не дрожит и не молит о пощаде.
«Разумеется, я принимаю обвинение. Я никогда не отвергал его. Ни на допросе, ни перед вами. И сейчас я с гордостью повторяю: да, я заложил взрывчатку, я взорвал две мины. С целью убить того, кого вы называете президентом. <…> Если я нахожусь здесь, то потому, что верю в Человека. А верить в Человека – значит верить в его свободу. Свободу мысли, слова, критики, оппозиции – все то, что фашистский переворот Пападопулоса уничтожил год назад. <…> Я знал об опасностях, которые меня ждали. Так же, как сейчас знаю наказание, которое вы мне назначите. Я знаю, что вы приговорите меня к смерти. Но я не отступаю, господа члены военного трибунала. Более того, я уже сейчас принимаю этот приговор»
[218]
[Ориана Фаллачи, «Человек».]
.
Эти слова мог бы сказать Софокл или Антигона. С той лишь разницей, что Антигона – вымышленный персонаж, а Александрос – реальный. Так, всего в двадцать восемь лет, героя приговаривают к смерти.
Меня бросает в дрожь, когда я пытаюсь представить, что он чувствовал и о чем думал в тот момент. А дальнейшие события я хочу описать, как это сделала бы Ориана Фаллачи, обращаясь к Александросу на «ты».
В день твоей казни ты вспоминал, что Достоевский писал о «последних пяти минутах жизни» приговоренного к смерти. О том, каким безмерным, бесконечным и драгоценным казалось ему каждое мгновение. Твои же «пять минут» растянулись на дни. Казнь отложили. Смерть перенесли на час. Потом еще на один, еще и еще. Тебя оставили в невыносимом ожидании, когда каждая минута могла стать последней. А ты спрашивал себя: «Все случится сейчас? Станет ли этот час моим концом?» Такая пытка, капля за каплей, длилась несколько суток.
В конце концов пришло нежданное помилование, дарованное под давлением международного резонанса: вся Европа требовала твоего освобождения. Тебя перевели в тюрьму Бояти – в камеру, вырытую глубоко под землей, размером не больше могилы. Это и была могила. Тебя похоронили заживо.
Антигону тоже хоронят заживо: Креонт приговаривает ее провести остаток дней в заточении в пещере. Греки верили, что проливать кровь девственницы – к несчастью. Поэтому Креонт выбирает участь хуже смерти. Он велит замуровать девушку, чтобы она медленно умирала от удушья. Антигона избегает этой участи, так как сама лишает себя жизни.
Ты же остался там – ослепший, запечатанный, замурованный заживо, с землей в ушах и во рту. Было ли это тем самым «драгоценным временем», о котором говорил Достоевский? Куда делась острота чувств, что захватывает тебя и заставляет проживать каждый миг с предельной полнотой? Куда делся свет? Здесь, под землей, только тени.
Ты оставался в этом лимбе, ни жив ни мертв, пока спустя долгие годы тебя не освободили по другому, запоздалому помилованию. И тогда ты вышел из могилы. Воскрес, как Лазарь. И бросился в жизнь с такой яростью, с такой отчаянной страстью, словно хотел компенсировать все те минуты, часы, дни, что у тебя украли.
Никакое резюме, никакое объяснение не сможет воздать должное Ориане Фаллачи и ее «
Человеку
». Но я хочу добавить одну вещь – рассказать о причине, по которой я заговорила об этой книге, и о силе, скрытой в пометках на полях. Некоторые слова и фразы вонзаются в мозг, впечатываются в душу. На протяжении многих лет Александрос продолжал возвращаться к одной мысли Достоевского:
«…ты часами листал два тома
“Идиота”
, но тщетно, и под конец сказал: “Может, я ошибаюсь”. Ты не ошибался: я узнала об этом только после твоей смерти. Именно после твоей смерти я нашла тот отрывок, который ты безуспешно искал в тот день. Неизвестно, когда ты вложил между страниц клочок бумаги, и книга открылась сама, как только я взяла ее в руки. И вот они – слова, которые ты подчеркнул, те последние пять минут, в которых ты узнавал себя: “Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней… Он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: ‘Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!’ ”. Ты отметил и вопрос Аглаи Епанчиной: “Что же он сделал потом с этим богатством? Жил ли он, каждой минуте счет держал?” И ответ князя Мышкина: “О нет. Он мне сам говорил, когда я его об этом спрашивал. Вовсе не так жил и много, много минут потерял”. Но рядом со словами князя Мышкина ты поставил огромный вопросительный знак»
[219]
[Ориана Фаллачи, «Человек».]
.