Предвестник

Несмотря на то, что они сильно промокли, остальные новобранцы выстраиваются в шеренгу и расправляют плечи. Кирен занимает свое место в хвосте, игнорируя любопытные взгляды, которые на него бросает большинство остальных. Видеть, как он встает с ними в строй ощущается неправильным, как будто я отпускаю что-то, что больше не смогу вернуть. Талиесин ведет их к казармам, на ходу уже выкрикивая информацию.

Инквизитор молчит. Он просто уходит, ожидая, что я последую за ним.

И я следую, но на этот раз мои шаги легки. Впервые за несколько недель я не чувствую себя брошенной на произвол судьбы. Не чувствую, что медленно иду ко дну. Кирен здесь, и хотя я не одобряю обстоятельства, это все, что имеет значение.

Мы возвращаемся в Мирадорес в тишине. Инквизитор не пытается ее заполнить, что поначалу кажется милосердием. Но к тому времени, как мы доходим до ворот, его молчание становится мучительным.

Он ждет, пока за нами не закроется задняя дверь, и, наконец, говорит.

— В письме этого не было? — спрашивает Инквизитор.

Вопрос звучит особенно горько после предшествовавшей ему тишины.

— Ты же его прочитал, — напоминаю я ему. И он выбросил письмо в океан. Не то чтобы теперь это имело значение. — Я удивлена не меньше твоего.

— Но тебя это больше радует.

Значит, вот как он оценивает ситуацию.

Он проводит языком по нижней губе, и что-то сжимается глубоко внутри меня.

— Я не могу делать ему поблажки.

Я снова поднимаю на него взгляд.

— Почему нет? Сиротам ты же позволяешь решать…

— Он не ребенок. Он взрослый мужчина. У него была причина записаться. — Он замолкает и выжидающе смотрит на меня.

— Дома напряженная ситуация, — говорю я, но он выгибает бровь. — Что? Я его не записывала.

Инквизитор закрывает глаза и делает глубокий вдох.

— Ну да.

— На что ты намекаешь?

— Послушай, очевидно же, что вы влюблены…

— Что? — вырывается у меня вопрос, больше похожий на смех.

— И вы планируете вместе сбежать, — продолжает он, игнорируя меня. — Тебе стоит знать: если он дезертирует, это будет считаться государственной изменой.

В мои вены проникает лед. Государственная измена карается смертью. Это единственное преступление, которое по своей тяжести почти равно применению запрещенной магии.

— Во-первых, нет никакого плана. Во-вторых, он мой лучший друг. Не больше. Я не позволю ему сделать ничего, что могло бы стоить ему жизни. — Я тычу пальцем ему в грудь. — А ты проследишь за тем, чтобы он был в безопасности.

— Не больше? — повторяет он, словно именно это стало для него камнем преткновения.

— В это так сложно поверить?

— Возможно. Большинство женщин растрогал бы такой самоотверженный жест.

— Ну ты-то меня прекрасно знаешь, — говорю я. — Я просто вся в надежде, что любой обладатель хуя вскружит мне голову.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но медлит.

— Что-нибудь еще? — рявкаю я, устав защищаться.

Его ноздри слегка раздуваются.

— Я скажу Леноре, что он придет на ужин.

— Спасибо, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Инквизитор кивает, как будто проблема решена, и исчезает в доме. А в моей голове неприятным эхом отдается слово «измена».

Исидора оставила себе все мои платья, так что мне приходится довольствоваться тем, что откопала Ленора. Оно, как минимум, на размер меньше нужного, и я никогда не считала синий своим цветом, но сегодняшний вечер кажется мне достаточно важным, чтобы постараться. Особенно учитывая, что Ленора всю вторую половину дня носилась по дому, готовясь к приходу Кирена.

Задержавшись у зеркала, я прохожусь гребнем по растрепанным ветром волосам, а затем наношу немного румян на щеки и губы. Полученный эффект можно описать не более, как «прилично». Если все пройдет хорошо, этот ужин может стать первым из многих. Если же все пойдет наперекосяк, то могу я на наш прощальный ужин хотя бы красиво одеться.

Бросив беглый взгляд на часы на каминной полке, я поняла, что уже опаздываю на пять минут, поэтому на этом я и останавливаюсь. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, произношу безмолвную молитву Звездам о том, чтобы нам удалось избежать кровопролития, и направляюсь на первый этаж.

Я подхожу до лестницы и обнаруживаю у ее подножия стоящего спиной ко мне Инквизитора. Он оборачивается на звук моих шагов, его взгляд поднимается медленно, как будто он все еще погружен в свои мысли. Но когда он видит меня, то напрягается. Его ноздри слегка раздуваются, а мускул на скуле дергается. Словно он сдерживает комментарии по поводу моего опоздания.

Я разглаживаю на талии тугую ткань своего одолженного платья. Оно явно было сшито для кого-то, кто не так сильно любит хлеб, как я. Он следит за этим движением, его губы сжимаются в мрачную линию.

— Мне переодеться? — спрашиваю я, хватаясь за перила и уже собираясь тащиться обратно в комнату.

Он качает головой, сглатывая.

— Нет. — Это звучит так тихо, что он откашливается, прежде чем добавить: — Я не ожидал, что ты… приоденешься.

Что-то в его голосе заставляет меня покраснеть, но я пожимаю плечами.

И это хорошо, что я принарядилась, потому что он сменил униформу на нечто более простое, что — в кои-то веки — не включает в себя меч. Темный, приталенный, длинный мундир застегнут наглухо. Он облегает его тело, подчеркивая мускулистую фигуру, как тонкое напоминание о том, что ему не нужно носить оружие, чтобы быть смертоносным. Сегодня он меньше похож на Инквизитора и больше на мужчину, которого носит этот титул.

Нигде не видно его перчаток. Странные отметины на его руках выставлены напоказ, без тени стеснения. И осознание того, что он перестал прятать их от меня, вызывает опасный трепет в груди.

Это ничего не значит, твердо говорю я себе и цепляюсь за эту мысль, как за правило, которое не могу позволить себе нарушить.

Инквизитор встречает меня у подножия лестницы и предлагает руку. Когда я ее не принимаю, по его лицу пробегает странная эмоция, и он отворачивается. А чего он ожидал после прошлой ночи?

— Иди за мной. — Он шагает вперед, не дожидаясь меня.

Он ведет меня мимо главного зала прямо в парадную столовую. Длинный стол сервирован начищенными столовыми приборами из серебра и покрыт накрахмаленной скатертью, в настенных светильниках, которые не использовали уже много лет, мерцают свечи.