Предвестник

ГЛАВА 17

Арден,

Спасибо, что дала знать о своем прибытии.

Твоя семья в безопасности.

— Кирен

Две строчки. Четыре, если считать и наши имена.

Никакого «Я скучаю». Никакого «Возвращайся домой». Даже завалящего «Не сдохни».

Мое тело бессильно валится на кровать. Пружины скрипят под тяжестью, которую вдруг стало невыносимо нести. Не знаю, что я надеялась услышать, но ничего в этом списке точно не было.

Слезы застилают зрение, и я вытираю глаза предплечьем, не давая им скатиться по щекам. Словно это может стереть жгучую обиду до того, как она проникнет еще глубже. От Бродерика я ответа и не ждала. Он слишком упрям. Но от Кирена?

Мы провели вместе почти всю жизнь. У нас свой собственный язык переглядываний и общих шуток. И теперь все это свелось к двум строчкам, таким же пустым и отстраненным, как кивки случайных прохожих на дороге.

Я читаю это снова. И снова. Каждый раз надеясь, что слова изменятся, смягчатся, раскроют что-то, что я упустила в первые десять раз. Но нет. Они просто остаются на месте, равнодушные к свежей ране, которую только что во мне вырезали.

На этот раз я складываю записку бережно, разглаживая сгиб большим пальцем, словно нежность может вытянуть из этого послания что-то более доброе. Бросаю ее на кровать рядом с посылкой, содержимое которой, как ни странно, делает мне еще больнее.

Старая пара туфель, несколько поношенных рубашек, мой гребень. Набор вещей из жизни, которая мне больше не принадлежит. Просто брошены в коробку. Тот, кто ее собирал, даже не потрудился сложить одежду.

Откинувшись на спину, я пялюсь в потолок и позволяю своим чувствам перейти от оцепенения к чему-то совершенно иному. Это не грусть. Даже не гнев. Это тяжелая, все более знакомая ноющая боль от осознания собственной ненужности.

Я лежу так долго. Пока свет не меркнет, а тени не удлиняются. Пока не убеждаюсь, что Ленора не придет сюда и не станет насильно тащить меня к столу ужинать. Пока не убеждаю себя, что в моем сердце больше не осталось ни единого кусочка, который можно было бы разбить.

Сунув письмо в карман, я спускаюсь вниз, чтобы найти какую-нибудь еду, которая поможет мне собрать себя заново.

Все нормально. Все заебись. Мне никто не нужен.

Но я не могу избавиться от желания сжечь эту коробку с ее вгоняющим в тоску содержимым в камине. Просто чтобы посмотреть, оставит ли и это тоже какой-нибудь след.

Стулья в главном зале пустуют, а кухня безлюдна. На столе дожидается тарелка с едой, но, в кои-то веки, я не голодна. Наверное, потому, что письмо в кармане ощущается, как занозы под кожей. Из тех, что забираются только глубже, когда пытаешься от них избавиться. Видимо, есть такая боль, которую не заесть даже едой.

Поэтому вместо нее я беру вино.

Вытащив пробку, наливаю вино в кружку со сколом и залпом выпиваю. Оно обжигает все внутри, но вкус темный и насыщенный, почти сладкий. Наливаю еще раз, затем беру всю бутылку и бреду обратно в коридор.

Я как раз допиваю вторую кружку, когда слышу пение Леноры.

— Беги, серый волк, звезды падают с небес…

Ее грустный мотив становится громче, пока она идет через главный зал.

— О, влюбленные плачут, война зовет.

Песенка не особо поднимает настроение. Но то, что сейчас может последовать ворчание Леноры, пусть даже из лучших побуждений, заставляет меня юркнуть в небольшую гостиную у парадной двери. Комната, в которой я никогда не была и не видела, чтобы туда кто-либо входил. Голос Леноры затихает в противоположном направлении, но я задерживаюсь в своем новом укрытии.

Мебель здесь вычурная, сплошь позолоченное дерево и богато украшенная шелковая обивка. Кажется, ничто из этого не вписывается в остальную обстановку поместья, особенно полированное черное пианино, маячащее в углу, как призрак. Но здесь нет ни пылинки, это единственное доказательство того, что здесь кто-то бывал за последние годы. Я устраиваюсь на встроенной под эрекером скамье, надежно скрытая от посторонних глаз благодаря тяжелым шторам по обеим сторонам. Идеальное место, чтобы спрятаться от мира.

Свернувшись калачиком на подушке и подтянув колени к груди, я потягиваю вино. Сначала медленно, потом быстрее. В конце концов, мне надоедает возиться я с кружкой и я пью прямо из бутылки, наблюдая, как по волнистому оконному стеклу бегут капли дождя. Мир снаружи окрашивается в глубокие синие и черные тона. Ночной Шрам над головой пуст, если не считать одной яркой точки. Я откидываюсь назад и зарываюсь в подушки, словно эта новая звезда может меня увидеть.

Я успеваю выпивать полбутылки, и тут тяжелые шаги, явно принадлежащие не Леноре, прерывают мою хандру. Инквизитор вернулся. Наверное, вчера я бы обрадовалась, надеясь, что у него есть новости. Но у меня больше нет дома, куда можно было бы вернуться, поэтому я делаю еще глоток.

Он подходит прямо ко мне, скрестив руки на груди, его губы сжаты в тонкую линию.

— Что-то празднуешь? — спрашивает он.

Я со злостью смотрю на него снизу вверх, баюкая бутылку, словно драгоценное дитя.

— Твое триумфальное возвращение. А я уж думала, ты свалил насовсем.

Он игнорирует колкость по поводу своего отсутствия и изучает этикетку.

— Ты же знаешь, Ленора с тебя шкуру заживо спустит, если ты все это выпьешь.

— Она мне не мать.

У него дергается уголок рта, но он не улыбается.

— Нет. Она гораздо хуже.

— Нашел что-нибудь в Уинтуре? — осмеливаюсь спросить я.

Он медлит, и мое сердце екает, чтобы тут же рухнуть вниз, когда он качает головой.

— Тупик.

Я больше не уверена, что то, поймает ли он убийцу короля, имеет хоть какое-то значение. Моя семья явно отреклась от меня, а это куда эффективнее, чем очистить наше доброе имя.

— Королева надолго задержала тебя там, — говорю я, меняя тему, пока не впала в еще большую тоску.

Он мнется, словно не желает называть истинную причину своего долгого отсутствия. Наверняка это как-то связано с его нежеланной гостьей.

Поэтому я делаю еще один большой глоток, практически бросая ему вызов забрать у меня бутылку. Он так и делает, но вместо того, чтобы отчитывать, подносит к губам, делает долгий глоток и отдает мне.

— Тебе не стоит пить в одиночестве.