Предвестник

Вдоль улицы тянутся приземистые здания, почти теряющиеся в дымовой завесе. Повсюду слышен звук лязгающего металла. Каждое второе здание — это кузница, и каждое строение выглядит так, будто построено для обороны, словно жизнь каждой души в Волчьей Крепости вращается исключительно вокруг нужд ордена Мариус. Дома и лавки плотно прижаты друг к другу, у них покатые крыши, чтобы сливалась дождевая вода, а окна забраны решетками, как будто жители деревни всегда ждут незваных визитеров, а не долгожданных гостей. Для строительства домов использовано старое и потрепанное дерево, но ничего не сломано и не разваливается. Улицы широкие, мощеные, каждая выбоина заделана. Город суров, но готов ко всему, что бы Звезды на него ни обрушили.

Вессика идет по улице так, словно она здесь хозяйка. Видимо это привилегия, которую она заслужила, став рыцарем. Хотя я подозреваю, что эта уверенность была у нее задолго до получения звания. Люди, проходящие мимо, кивают ей, а по мне их взгляды просто скользят, не задерживаясь. Но это лучше, чем когда на тебя пялятся.

Мы направляемся к тому, что в обычной деревне считалось бы главной улицей. Тем не менее, нормальные заведения, такие как пекарня, аптека и бакалея, кажутся здесь чем-то второстепенным. Вывеска, раскачивающаяся над входом в таверну «Последняя капля», гласит: Никаких Драк. Никаких Вопросов. Никаких Долгов.

Прямо за таверной располагается лавка с платьями, в ее витринах красуются пестрые наряды. Вессика оставляет меня там, пообещав сбегать на почту и быстро вернуться.

Я с трудом переношу примерку, но скоро она возвращается и стучит в стекло, всем своим видом показывая, что отказывается даже переступать порог. Сунув квитанцию в карман, я наспех бормочу швее слова благодарности и спешу на улицу, где обнаруживаю Вессику, рассматривающую одно из платьев на витрине. Оно сшито из темно-синего бархата, облегающего покроя, рукава прорезаны серебром и подшиты белым шелком. Строгое, но элегантное.

Я прочищаю горло, закрывая за собой дверь.

— Тебе стоит его примерить.

— Мне не нужны платья. — Но ее взгляд задерживается на нем.

— Ленора говорит, что на Двенадцатидневье наряжаются даже солдаты.

Она фыркает.

— Только те, кто пытается привлечь чье-то внимание.

Сразу понятно, что она думает по этому поводу.

— Ты могла бы носить его для себя, — тихо говорю я. — Кому какое дело, что подумают другие?

Она прищуривается.

— Если бы ты сама в это верила, то не пыталась бы постоянно скрыть эту метку на груди.

Я хочу сказать ей, что она неправа, но не могу.

— Вот. — Она вкладывает в мою руку один-единственный конверт и маленькую коробочку, обернутую в крафтовую бумагу. — Это ждало тебя на почте.

Сердце заходится стуком при виде небрежного почерка Кирена. Конверт тонкий. Внутри не может быть больше одного сложенного листа пергамента. Но посылка? После недель отсутствия вестей я с трудом подавляю желание открыть ее тут же.

— Все равно я не умею танцевать, — признается Вессика, когда мы поворачиваемся, чтобы уйти, и ее тон настолько будничный, что я чуть не спотыкаюсь о порог.

Прежде чем я успеваю заметить, что это можно легко исправить, двери соседней таверны распахиваются настежь. Люди вываливаются на улицу, устремляясь к Цивикусу в центре площади. Вокруг него уже собралась толпа, горячо спорящая о чем-то, вывешенном на доске. Я не могу разглядеть, что именно там написано, но с тех пор, как час назад я вошла в лавку, атмосфера изменилась. Голоса то нарастают, то затихают, словно шторм. Люди напряжены, они переводят взгляды с Цивикуса на улицу, словно кого-то ищут.

Парочка из них замечает меня и начинает пялиться.

— Они знают, что ты та, у кого есть метка ворона, — тихо предупреждает она. — Они все знают.

Метка ворона.

Я тянусь поправить воротник плаща, озираясь по сторонам, словно ожидая увидеть зевак в каждом ближайшем окне.

— Откуда? Инквизитор что, разослал объявления?

— Разумеется, нет. — Она выглядит оскорбленной за него. — Все королевство знает. Пятисотлетие было событием государственной важности.

По многим причинам трудно поверить, что я являюсь частью всего этого. Но одна только мысль о том, что люди знают, что скрыто под моей рубашкой…

Вессика хватает меня за локоть.

— Нам пора.

Втянув голову в плечи, я следую за ней, и мы пробираемся сквозь уличную толпу. Вессика не сбавляет шага, держа руку на мече, словно ожидая неприятностей.

Когда мы проходим мимо, мой взгляд невольно падает на Цивикус, и, увидев заголовок, я замираю как вкопанная.

«ОЧЕРЕДНОЕ УБИЙСТВО В ДАМАЛИСЕ»

Я пялюсь на объявление. Крики вокруг затихают. Окружающие люди забыты, и, когда мир перестает вращаться, мой взгляд упирается в единственное слово. Дамалис? Что случилось? Мысли роятся в голове так густо, что она начинает болеть, а глаза болят от напряжения, пока я вчитываюсь в заголовок. Кто? Выброс адреналина вырывает меня из оцепенения. Я двигаюсь не задумываясь, проталкиваясь сквозь толпу, чтобы рассмотреть поближе, и два слова буквально вопят: «ВЫРЕЗАНО СЕРДЦЕ». Как у короля.

Мне незнакомо имя жертвы, и я едва не падаю в обморок от облегчения. Но почему убийство произошло так близко к дому? В Дамалисе такого не бывает. Возможно, именно поэтому Кирен наконец-то мне написал. Я лезу в карман за письмом, как вдруг кто-то кричит мне вслед. Слишком далеко, чтобы разобрать слова, но этот крик вызывает волну в толпе: люди оборачиваются.

В мою сторону.

Женщина рядом со мной тычет пальцем мне в плечо.

— Это она! Та самая девка из дворца!

— Предвестник, — орет другой голос, достаточно громко, чтобы разнеслось по всей площади.

Слово перескакивает из уст в уста: «Предвестник! Предвестник! Предвестник!»

Я пытаюсь отступить назад, но кто-то толкает меня, я натыкаюсь на другого незнакомца и роняю посылку на землю. Меня толкают, пока я не становлюсь игрушкой в их руках, меня швыряют от одного к другому, я — как нарастающее скандирование на их губах. Их руки рвут мой плащ, дергают за волосы — каждый норовит оторвать от меня кусок. Кто-то дергает так сильно, что моя голова запрокидывается назад; чей-то кулак бьет меня под ребра. Я чувствую во рту привкус меди и понимаю, что прикусила язык. Скандирование нарастает, пока не становится единственным звуком, который я слышу.