Предвестник

ГЛАВА 33

Наши отношения не являются тайной. Но после того случая в саду мы просто… никому не говорим. Словно пытаемся урвать еще немного времени до следующего кризиса, каким бы он ни был. Со времен Двенадцатидневья любой момент покоя все равно кажется полученным взаймы.

Держать все в тайне было бы проще, но, кажется, в Мирадоресе все уже и так в курсе.

Талиесин бросил читать мне нотации и удвоил количество ехидных комментариев. Ленора взяла за правило оставлять подносы с завтраком за дверями наших спален, делая вид, будто не уверена, куда именно их нести. Даже Вессика улыбается, когда я захожу в комнату.

Половину своих ночей Инквизитор проводит, гоняясь за теми шепотками по всему Веннаро. А вторую половину — здесь.

В моей постели.

В тусклом свете его руки сжимают меня крепче.

— Приближается равноденствие, — бормочет он мне в волосы, и я замираю. — Я не был уверен, что…

Прошли месяцы с тех пор, как тело Кирена предали земле на кладбище, принадлежащим ордену Мариуса, но до сих пор невозможно смириться с мыслью, что его душа тоже ушла. Представить, что мир вновь обретает равновесие без Кирена в нем.

Некоторые люди никогда не отпускают, никогда не позволяют миру восстановить это равновесие. Я видела, как это бывает.

— Мой отец ждал четыре равноденствия, прежде чем отпустить дух моей матери, — шепчу я.

— Если ты не готова, можно подождать до следующего, — говорит он, поглаживая меня по спине. — Для скорби нет расписания.

Но Кирен не хотел бы этого. Не тот мальчишка, который зачитывался историями о пиратах. И не тот мужчина, который умер, так и не успев отправиться в собственное плавание. Его душа заслуживает свободы. Заслуживает своего приключения.

Я делаю глубокий вдох. Мы никогда это не обсуждали, поэтому я не уверена, что он согласится с моим решением. Но решать мне.

— Я хочу поехать в Дамалис. Чтобы провести его Вечерню там. — Слова несутся потоком, устав кружиться в моей голове и наконец созрев для того, чтобы быть произнесенными. — На самом деле мы не знаем, где он родился. Наш отец никогда нам не рассказывал. Кирен не помнил, но это кажется… правильным.

Его рука замирает на моей спине.

— Дамалис, — мягко повторяет он.

— Я знаю, ты хочешь, чтобы я оставалась в Веннаро, — шепчу я. — Я знаю, что здесь безопаснее, но мне нужно это сделать.

Я готовлюсь к спору, который, как я знаю, вот-вот начнется. К тому самому спору, из-за которого я даже не решалась поднять эту тему.

Вместо этого он притягивает меня ближе.

— Если тебе кажется, что так будет правильно, — говорит он, — Тогда мы поедем.

Облегчение ослабляет узел в моей груди.

— Ты поедешь со мной?

— Конечно. — Он нежно целует меня в висок.

— Спасибо.

Но он усмехается.

— Не благодари меня. — Он переносит вес, переворачивая меня на спину. — Ты несла эту ношу достаточно долго. Позволь мне разделить ее с тобой.

Это предложение ощущается, как убежище, и как нечто еще более опасное.

Его губы находят мою челюсть, а потом он устраивается между моих ног и прокладывает путь к моему рту.

Поцелуй нежен.

Но вскоре перестает быть таким.

По моему телу разливается тепло, прогоняя холодные грани горя, наши тела начинают двигаться, и мы вместе снова находим жизнь.

После этого я сворачиваюсь калачиком, прижавшись к нему, и слушаю, как его дыхание замедляется до ровного, успокаивающего ритма.

Но я не могу уснуть.

Выскользнув из его объятий, я тихо одеваюсь в темноте, хватаю книгу из коробки с вещами Кирена и иду в то единственное место, где, как я знаю, кое-кто еще не спит.

Библиотека освещена лишь одной лампой, когда я проскальзываю внутрь; огонь в камине — не более чем пульсирующие угли, позволяющие темноте поглотить большую часть стеллажей.

Но она не пуста. Никогда не бывает пустой. В этом есть что-то утешительное.

За одним из длинных столов, закатав рукава мантии, сидит Эдриан; перед ним в тщательно продуманном беспорядке разложена кипа бумаг. Его перо уверенно скользит по бумаге, словно поздний час ничего не значит.

— Вы вообще спите? — спрашиваю я, зевая, несмотря на собственную бессонницу.

Он продолжает работать.

— Сон для тех, кто примирился со своими вопросами.

Я со своими не примирилась. Самый главный из них все еще таится под моей ключицей, ожидая случая официально представиться. Я отгоняю эту мысль и сосредотачиваюсь на том, зачем спустилась сюда в такой час. Я ищу иной вид покоя.

— Он зачитал ее до дыр. — Я кладу книгу Кирена на библиотечный стол. — Подумала, может, здесь найдется для нее место.

От него мало что осталось, лишь несколько вещей, которые нужно раздать до того, как равноденствие принесет ему окончательный покой. Но именно с этими вещами мне тяжелее всего расстаться.

Эдриан кивает и осторожно берет ее, изучая название.

— Нам не помешает больше художественной литературы.

Я подхожу ближе, ведомая любопытством, несмотря на боль, все еще сидящую в костях.

— Все еще ищете ревелло?

Его плечи опускаются, но он кивает.

— Перевожу этот отрывок заново, в надежде, что что-то упустил. — Он стучит по листу бумаги слева от себя. — Древний язык коварен. Слова имеют множество значений.

— Звучит так, будто им было лень придумывать новые, — говорю я, стараясь не зевать.

Эдриан почти улыбается:

— Именно так. Я перевел это слово, — он указывает на свои записи, — как «освободить», но оно также может означать «удерживать», «захватывать» или «владеть».

— Слишком много вариантов.

Вероятно, поэтому им так трудно обнаружить это самое ревелло.

— Слишком, — произносит он с тяжелым вздохом.

Вряд ли от меня будет польза, но когда я заглядываю ему через плечо, чтобы лучше рассмотреть его изыскания, мой взгляд цепляется за страницу под его рукой. В верхней части нарисован глаз в центре звезды, вероятно, какое-то архаичное напоминание о том, что Звезды всегда наблюдают за нами, но у меня перехватывает дыхание, когда я вижу, что за рисунок под ним.

По пергаменту раскинулась пепельно-черная схема, ее линии изящны, но почему-то кажутся слишком выверенными. Они пересекаются и расходятся, обрываясь так, словно художник забыл их закончить. Мне требуется мгновение, чтобы понять, где я это видела.

— Эта иллюстрация, — говорю я, указывая на схему. — Я видела ее раньше. Что это?