Предвестник

ГЛАВА 27

В течение следующих нескольких дней, каждое утро я достаю его за завтраком. Сама я помалкиваю. Я заслужила ответы. Столько, что у меня начинают заканчиваться вопросы. По крайней мере те, которые я могу заставить себя ему задать.

Я спрашиваю его о его ордене. О Мирадоресе. О Талиесине и Вессике. О Беллаторуме.

Он отвечает коротко, короче, чем мне бы хотелось, но сдерживает свое обещание после каждой изматывающей мышцы тренировки.

Я не спрашиваю о потомках или Предвестниках. И даже об ордене Равенелла. Эти вопросы тяжелым грузом лежат на языке… и там они и остаются. Кажется, что задав их, я могу лишиться этих тренировок. Я не стану так рисковать. Инквизитор был прав. Прямо сейчас эти тренировки единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой.

Судя по количеству новых способов пыток, которые он изобретает, я уверена, что он все еще ждет, когда я сдамся.

Я не сдаюсь.

Но горе превратило мое тело в нечто странное. Каждый дюйм меня кажется слишком натянутым. Слишком напряженным. Словно все внутри сплелось в один тугой узел, и я понятия не имею, как его ослабить. Тренировки кажутся единственным способом распутать его, не срываясь на крик, но с каждым днем этот узел запутывается все сильнее.

Он все еще не дал мне меч. Ни хера. Но сегодня он заставляет меня стоять на стене астролатории, балансируя, блядь, на одной ноге.

Мой сапог слегка скользит по мху, и я отчаянно машу руками, чтобы не упасть.

— Ты ведь понимаешь, — медленно цежу я сквозь стиснутые зубы, — Что если я свалюсь с этого края, то, скорее всего, докачусь кубарем до самого Беллаторума.

— Зато это будет быстрее, чем пешком.

Он меряет шагами площадку, словно это конкретное упражнение наскучило ему не меньше, чем мне.

— И чему именно это должно меня научить?

Дрожь прокатывается по моему бедру, становясь все заметнее, пока мне не приходится сменить ногу.

Инквизитор прищуривается.

— Это и есть тот вопрос, который ты сейчас пытаешься заслужить?

— Засунь свои вопросы себе в… — Ворчу я себе под нос.

— Что ты там бормочешь? — откликается он, и в его голосе слышится смех.

— Это был не вопрос, — говорю я громче. — Просто пытаюсь постичь твою мудрость. — Я понижаю голос и добавляю: — Мудак.

Он только смеется над этим. Но, вместо ответа, он подходит к длинному чехлу, который притащил с собой сегодня утром. Я кошу глазами, пытаясь разглядеть, что он там достает, но нормально посмотреть не могу, иначе рискую потерять равновесие. Поэтому, когда он возвращается и поднимает что-то вверх, в моей груди сначала вспыхивает удивление — чтобы тут же сдуться.

Это деревянный меч.

— Это что, игрушка? — мне уже плевать, посчитает ли он это за вопрос.

— Ты хотела меч, — говорит он, поднимая его повыше.

— И чему меня должен научить деревянный меч? — Но я осторожно опускаю ногу и ставлю ее перед носком другой. Забираю у него меч, едва удерживая равновесие на стене.

Как только он оказывается в моих руках, я замахиваюсь им над головой, как это делают рыцари-новобранцы на полигоне.

Большая ошибка.

Я лечу вниз, больно ударяясь коленями о каменную стену. Куски камня осыпаются, меч падает на землю, а я чудом удерживаюсь от того, чтобы не свалиться по другую сторону и не покатиться вниз по склону горы. Мои ногти скребут по камню, пальцы впиваются в щели между блоками. Скатившись на пару футов, я приземляюсь на этот дурацкий меч и оседаю у стены; на голову и плечи сыплется мох и пыль.

Инквизитор подходит и встает передо мной.

— Вот поэтому он деревянный.

Весьма веская причина.

В первый раз он дает мне меч, и я едва на него не натыкаюсь. В горле встает ком, за которым стоят слезы. Это невозможно.

— Арден! — мое имя мягко слетает с его губ, словно ему не все равно.

Но сейчас мне наплевать.

— Если хочешь, чтобы я сдалась, — шиплю я, и мой голос срывается на крик, — Просто, блядь, так и скажи.

Он делает ко мне один шаг, останавливаясь, когда я бросаю на него убийственный взгляд.

— Я не хочу, чтобы ты сдалась. Я хочу, чтобы ты понимала, зачем ты здесь.

— Ты просто хочешь, чтобы я сломалась.

— Только так ты сможешь собрать себя заново.

Я все еще дрожу, когда он протягивает мне воду и отворачивается, словно давая мне шанс сохранить хоть каплю достоинства. Я не знаю, как собрать все остальное — остальные части себя.

Слишком многие из этих частей меня больше не подходят друг другу. А одна часть исчезла навсегда. Я сжимаюсь вокруг этой дыры в груди. Рыдания сотрясают меня, печаль затягивает в яму, из которой я не могу выбраться — с этим разбитым телом, когда я так устала.

И без Кирена.

Глубоко под скорбью, в самом костном мозге, вспыхивает уголек, словно он только и ждал моего горя, чтобы разгореться.

— Он мертв… — Задыхаюсь я, пока этот странный жар продолжает нарастать, пронизывая меня насквозь, словно я вот-вот вспыхну. Не сейчас. Только не так. Но я не могу это остановить, так же как не могу спрятаться от правды. — Он пытался меня спасти, и теперь он мертв.

Инквизитор садится на корточки, наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд.

— Правда в том, что хорошему бойцу нужна причина, чтобы сражаться. — Он смотрит мне прямо в глаза и не отводит взгляд, даже когда мое дыхание прерывается. Пламя внутри меня сжимается под его взглядом, словно боясь быть замеченным. — Теперь у тебя есть причина.

— Это то, что я доказывала тебе? — выдавливаю я сквозь слезы.

— Нет. — Между его бровями пролегает морщина, в глазах мелькает отголосок бури. Он поднимает руку, словно хочет дотронуться до меня, но вместо этого сжимает ее в кулак. — Это то, что ты доказывала самой себе.

— Потому что тебе я этого никогда не докажу.

Он качает головой.

— Я понял, что ты боец, еще тогда, когда ты отпустила осцена.

Он улыбается мне. Первая настоящая улыбка, которую он мне когда-либо дарил. Это зрелище гасит тлеющие угли в моей крови, и я снова могу дышать.

Что-то ослабевает в груди и вырывается на свободу, освобождая место для того единственного вопроса, который засел во мне, как нож.

— Ты тот самый Собиратель сердец, убивающий всех подряд?

Слова вылетают скороговоркой. Вопрос, который стоял между нами с той самой ночи, когда я сбежала. Ночи, когда умер Кирен.

Он медлит, словно ответ может меня сломать.

— Нет.

Он был прав.

И я ломаюсь.