Предвестник

Я сглатываю. Это неудивительно, но почему-то все равно грустно.

— Я никогда этого не понимала, — признаюсь я. — Мы ведь все еще используем ноктиметрию.

Эдриан пожимает плечами.

— Люди всегда выбирают из истории те куски, которые им выгодны, и пытаются переписать все остальное.

— И поэтому они обвинили во всем птиц?

Я смотрю в проницательные, умные глаза осцена. Это просто животное. Но я слишком хорошо знаю, как легко страх превращает простую истину в угрозу.

— Это же глупо.

Эдриан меня не поправляет. Он делает еще шаг к пню, и я съеживаюсь, ожидая, что птица испугается и улетит.

Но она сидит на месте.

— Орден Равенелла никогда не был хорошим или плохим. Люди забыли об этом, — тихо говорит он. — Власть ненавидит то, что не может контролировать. Другие покровители видели в ордене Равенелла угрозу своей собственной магии, поэтому позволили всем поверить в худшее. Вот почему даже сейчас некоторые из них хотят твоей смерти.

Прямо как у осценов.

Неприятное покалывание ползет по коже.

— А где были вы во время войны? — спрашиваю я.

Я вообще хочу это знать?

Его взгляд не отрывается от осцена.

— Пытался ее остановить.

Не совсем тот ответ, которого я ожидала, но с ним всегда так. Со всеми людьми, которых Инквизитор собрал в этом доме. Только Ленора — та, кем кажется. А значит, в любую минуту я могу узнать, что на самом деле она наемная убийца.

— Полагаю, вам это удалось.

Пятьсот лет мира без малейшего намека на угрозу, пока я не уронила каплю своей крови в дурацкий колодец и не пустила все по пизде.

Но он качает головой.

— Я потерпел неудачу.

Я открываю рот, чтобы спросить, что это, блядь, значит, но не успеваю. Эдриан опускается на корточки, уставившись прямо на осцена. У меня перехватывает дыхание, когда птица смотрит на него в ответ. Она не двигается. Не хлопает крыльями. Просто склоняет голову и не уступает позиций.

— Я был там, когда пал орден Равенелла, — бормочет он.

Я опускаюсь на корточки, не смея его перебивать.

— Я пытался до них добраться. — Его слова звучат так отстраненно, что почти отдаются эхом, словно он снова перенесся туда. — Но не смог.

Осцен скачет вперед и издает тихое щелканье, и я понимаю, что затаила дыхание. Эдриан протягивает руку, птица легонько щиплет его за палец и взлетает, растворяясь в низкой пелене облаков над нами.

Эдриан выходит из оцепенения и поворачивается ко мне, но в его карих глазах остается что-то обнаженно-болезненное.

— Иногда мне кажется, что я вернулся к жизни в качестве наказания.

— Вы правда в это верите? — Но кто я такая, чтобы его судить. Если бы не я, Кирен сейчас был бы здесь.

Его губы кривятся во что-то, не очень похожее на улыбку.

— После такого начнешь верить во что угодно. — Он поднимает глаза к небу, как будто надеясь еще раз увидеть осцена, парящего среди туч. — Особенно когда ты прыгаешь со скалы, а Звезды возвращают тебя прямо в твое тело.

Это признание выбивает все мысли из моей головы. Я судорожно пытаюсь придумать, что сказать, но не могу даже открыть рот. Я видела, как такой призрак терзает Инквизитора, а теперь он заметен и во взгляде Эдриана. Как будто на их шеях все еще висит тяжесть их смертей, как невидимые цепи.

Эдриан потирает челюсть рукой.

— Можешь ничего не говорить. Это было очень давно. — Он делает паузу, продолжая вглядываться в облака. — Давай. Спрашивай.

Я делаю такой глубокий вдох, что становится больно, и выдавливаю из себя вопрос:

— Было страшно? Когда вы… вернулись?

Было ли страшно Инквизитору? В ту ночь его руки были такими уверенными, но каково ему было в самый первый раз…

Эдриан наконец смотрит на меня.

— Я боялся того, кем я мог стать.

— Почему? Что вы знали о потомках до этого? — спрашиваю я.

Он переминается с ноги на ногу и расправляет широкие плечи, позволяя мне разглядеть в нем того воина, которым, скорее всего, он был тогда.

— Я пережил Последнюю Войну, — говорит он. — И был ребенком во время той, что ей предшествовала. Но я знал, на что способны потомки.

Я моргаю и поднимаюсь на ноги.

— И на что же они способны?

— Потомки начали циклы войн, сражаясь за право занять Вечный Трон. — Он усаживается на брошенный пень. — Смертные просто путались под ногами.

Мои брови ползут вверх. Ничего из этого не имеет смысла.

— На Вечном Троне сидит король. Ну, или сидел.

До своей смерти. А затем меня осеняет:

— Погодите. Король тоже был потомком?

В груди начинает зарождаться слабая надежда. Если король все еще жив, может, я смогу вернуться домой. Может, все это наконец закончится.

— Я постоянно забываю, как мало люди сегодня знают о собственной истории. — Эдриан качает головой. — И нет, король не был потомком.

Не был. Трепет затихает. Он действительно мертв.

— Тогда почему вы не сражаетесь за трон прямо сейчас? — спрашиваю я.

— Потому что цикл еще не начался. Пока, — добавляет он, не отрывая от меня взгляда.

Я прикусываю губу и опираюсь на лопату.

— Звучит зловеще.

— В самом начале Звезды создали Вечный Трон, выбрав некоторых из нас и сделав нас потомками, чтобы мы правили с Вечного Трона. Но в каждом цикле внутри каждого из нас пробуждается ярость, и мы вынуждены сражаться. Чтобы доказать, кто из нас достоин занять этот трон.

— Но почему? — прежде чем он успевает ответить, во мне возникает вопрос поважнее. — И как?

— Каждый из потомков наделен уникальным правом по рождению. — Он постукивает по одному из узоров на своей руке. — Большинство из них сильнее любой магии, которую сейчас контролируют линии покровителей орденов. В древних хрониках приводятся разные причины, почему это так.

Те самые хроники, которые теперь под запретом.

— И что это за причины?

Он поднимает глаза, глядя на осцена, кружащего над нашими головами.

— Одни говорят, что наши души связаны с рождением новых звезд. Другие — что мы сами звезды, упавшие на землю. В любом случае, мы воскресаем и в наших венах уже течет магия.

— Значит, это не ноктиметрия… — Мой голос звучит слишком шокировано.

— Нет. — Он переводит взгляд на меня. — Ноктиметрия появилась позже. Равенелл создал ее, изучая нас.

— «Нас» — вы имеете в виду потомков?

— Да. — Он кивает, и у меня во рту пересыхает.