Предвестник

ГЛАВА 24

Зимний дождь в Веннаро показывает свои зубы. Он злобно впивается мне в щеки, его холодные капли стекают по шее сзади и пропитывают воротник толстого свитера. Он не прекращался все те три дня, что я возилась в саду. Неудивительно, что все забили на уход за ним.

Но после нескольких дней добросовестного труда заросли в самой восточной части сада почти исчезли. Там снова стала видна земля. Темная почва теперь готова к посадке луковиц, кустов и всего остального, у чего есть хоть какой-то шанс выжить, если земля промерзнет. Трудно сказать, принесет ли зима сильные холода, или просто продолжит плеваться в нас дождем. К полному раздражению осцена, мертвое дерево на краю сада теперь превратилось в пень.

В знак протеста моя тень повадилась сидеть в ветвях соседнего дерева и наблюдать за мной. На этом дереве тоже видны следы той же гнили, что убила то, другое. Но в книге Икароса я ни хрена не нашла о том, что могло бы его спасти. Впрочем, я не поняла и половины из того, что прочитала. К тому же, до сих пор я не почувствовала ни малейшего проблеска магии, пробуждающейся в моей крови.

Пока я тащу лопату к пню, прямо у меня над головой пикирует осцен, а затем приземляется на соседнее дерево с жалобным карканьем.

— Я посажу новое, — обещаю я, вгоняя лопату под почти сгнивший корень.

Я наваливаюсь на черенок всем весом, и корень неохотно поддается. Мокрая земля с чавканьем засасывает лезвие. Налегая на лопату, я давлю сильнее, пока плечо не пронзает боль, а поясница не начинает ныть. Пока не начинает болеть все тело.

Но эта боль кажется меньшим злом, чем мысли, так что я продолжаю.

Корень с треском лопается, и я отшатываюсь на шаг назад. Дыхание на холоде клубится паром, и я опираюсь на лопату, чтобы отдышаться. Осцен надо мной топорщит перья, словно давая понять, что он думает о продолжении этого занятия.

— Я постараюсь спасти то дерево, — я киваю на дерево, на котором он сидит.

Его клюв открывается, издавая такое пронзительное карканье, что у меня сводит челюсти. Затем он скачет по ветке, подбираясь ближе, чтобы руководить работой, словно он здесь хозяин.

Веду переговоры с птицей. Вот до чего я докатилась, но это лучше, чем сидеть в своей комнате в ожидании следующего раза, когда меня наебут Звезды. Или тащить вещи Кирена в Беллаторум. Заставлять себя отдавать их незнакомым людям. Лучше, чем отпускать те его частички, которые я еще могу удержать в руках. И раз уж Инквизитор отказывается меня тренировать…

Хотя мои ожоги почти зажили и остались лишь крошечные волдыри.

Чтоб его пустота поглотила.

Я заношу лопату, представляя, что следующий корень — это его прекрасное лицо, когда на меня падает тень.

— Вы так и не пришли ни на один урок, — говорит Эдриан.

— Не уверена… — Кряхчу я, вонзая лезвие в разбухший корень. — … почему вас это удивляет. — Эта ебаная штуковина никак не поддается. — Тяжело дыша, я отступаю на шаг и бросаю на мужчину взгляд. — Честно говоря, я не уверена, что хочу знать ответы.

Что толку? Потомки будут жить. А такие, как я, такие, как Кирен — нет. Это лишь очередное доказательство того, что жизнь несправедлива. Что Звезды выбирают любимчиков, а на остальных кладут хер. Не то чтобы мне нужны были дополнительные доказательства этого.

— Я так и подумал, когда вы оставили книгу. — Он прячет руки в рукава мантии, озираясь с недовольной лицом, как будто только сейчас понял, что на дворе уже почти двенадцатый месяц и ему стоило бы надеть теплый плащ.

— Дайте угадаю, вы притащились сюда только ради того, чтобы дать мне пару уроков древнего языка? — От него вполне можно было такого ожидать.

— Я пришел убедиться, что вы живы.

Грудь сжимается, но я игнорирую это.

— Возможно, вы единственный человек, которого это волнует.

— Вас искали. Ленора проверяла в библиотеке, — говорит он мне.

Я закатываю глаза так сильно, что становится почти больно.

— Я все это время была здесь. Видимо, она не очень-то старалась.

— Она сказала, что вы не спускаетесь есть со всеми за общим столом.

Я возвращаюсь к корню.

— Я была занята. И уверена, у всех вас есть дела поважнее, чем нянчиться со мной. — Я снова кряхчу, мысленно умоляя осцена спикировать вниз и прогнать его. Эдриан кажется мне суеверным типом, но птица, наконец, притихла, словно соглашаясь с причиной его визита.

Предатель.

— Она беспокоится, — говорит Эдриан.

Сейчас он звучит точь-в-точь, как Инквизитор.

— Я в порядке.

Я не отрываю взгляда от земли, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, о чем потом пожалею.

Но лопата соскальзывает, цепляясь за корень, и я лечу вперед, едва успев выставить руки, чтобы не впечататься лицом в грязь.

— Это заметно, — безразлично замечает он.

— Я думала, вы хотели от меня именно этого.

Я бросаю проклятый Звездами пень, и возвращаюсь к другому своему проекту: неглубокой траншее, выкопанной для луковиц, которые я нашла в сарае. Им нужна холодная зимняя земля, чтобы пустить корни, прежде чем они смогут зацвести весной. Если от них вообще будет какой-то толк.

Как только я меняю направление, осцен опускается на пень, всем своим видом показывая, что собирается там поселиться, чтобы я не смогла продолжать его рубить.

— Да подавись ты этой хреновиной! — ору я на него.

Я опускаюсь на колени и тянусь к корзине с луковицами.

Но Эдриан поворачивается к птице и замирает.

— Всемогущая Пустота, неужели это…

Я чуть поворачиваюсь, наблюдая, как он ее изучает.

— Это просто птица.

— Я не видел их целую вечность.

— Птиц? — я качаю головой и бросаю еще одну луковицу в траншею. — Вам надо бы почаще выходить на улицу.

Но он не слушает. Капли дождя собираются на перьях птицы, но она не улетает со своего поста, оставаясь абсолютно невозмутимой, пока Эдриан подходит ближе, не сводя с осцена глаз, словно увидел привидение.

— Со времен войны, — продолжает он, скорее обращаясь к самому себе.

По спине пробегает дрожь, и я выпрямляюсь, стряхивая грязь с перчаток на землю. Больше пятисот лет. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Но это все равно, что иметь под рукой живой учебник истории, и я не могу удержаться.

— На них охотились уже тогда?

Люди всегда были такими суеверными?

Он молчит так долго, что я начинаю жалеть о своем вопросе.

— Нет, пока не пал орден Равенелла, — наконец произносит он.