Предвестник

Но я направляюсь к небольшому сарайчику в самом дальнем углу. Он в таком же плачевном состоянии, как и весь остальной сад. Я пытаюсь его открыть, но дверные петли намертво заржавели, так что мне приходится выбивать дверь плечом. Внутри нет почти ничего, кроме старых цветочных луковиц в потертой корзине да парочки ручных садовых инструментов, таких же ржавых, как и петли.

Да ну нахер. Даже Икарос не смог бы работать с этим. Я делаю несколько шагов обратно в сад, когда осцен хрипло каркает мне вслед.

Как будто знает, что я сдаюсь.

— И что прикажешь мне делать? — огрызаюсь я, но не продолжаю свой путь к дому.

Мне нужно чем-то заняться, пока моя собственная комната не превратилась из спальни в клетку.

Раскрыв книгу, я бегло просматриваю объяснения и схемы в поисках того, что поможет мне расчистить старые заросли. Но затем я нахожу нужный узор. Тот, что вспахивает и обогащает почву. Но я понятия не имею, как его применить. Этим занимался отец. Потом Бродерик. Линии должны быть начертаны в правильном порядке, пересекаясь и сходясь в нужной последовательности, иначе есть большой риск устроить катастрофу. В прошлом году мой брат пропустил всего один шаг и спалил целое поле кукурузы. Огонь удалось остановить, но земля там до сих пор непригодна. Не то чтобы кто-то вообще заметил, если бы я спалила этот сад дотла. Разве что блудная королевская птица.

А значит, придется вернуться к единственному проверенному методу: мои собственные гребаные руки.

Самое сложное — выбрать, с чего начать. С мертвых деревьев и лиан, расползающихся по любой поверхности, или со скелетов старых розовых кустов? Все это должно исчезнуть, чтобы освободить место для новой жизни.

Опустившись на колени, я вонзаю пальцы в пропитанную дождем землю. Когда прохладная грязь обволакивает руки, напряжение в груди немного отпускает. Даже без инструментов, перчаток или книги с бесполезными схемами мои руки помнят эту работу благодаря годам, которые я провела бок о бок с Киреном, выполняя ее. Я вспоминаю, как мы болтали обо всем и ни о чем, передавая друг другу инструменты.

Это воспоминание грозит поглотить меня, поэтому я сосредотачиваюсь на том, что передо мной, пытаясь забыть о том, что потеряно навсегда.

Некоторые участки даются легко, почва отдает сорняки так, словно благодарна за внимание. Но затем я добираюсь до ебучих лиан. Может, когда-то они и плодоносили, но сейчас превратились в колючие заросли.

Их корни уходят глубоко. У них было слишком много времени, чтобы вцепиться в землю мертвой хваткой. Я выдираю их с корнем, шипы впиваются в кожу. Пока я борюсь с ними, мои руки и одежда покрываются грязью, а жжение в ладонях перерастает в саднящую пульсацию. Колючки наказывают меня за то, что я выселяю их.

Но таков цикл жизни. Так устроен мир. Как и те вещи, что лежат в коробке в моей комнате.

Кто-то резко свистит у меня за спиной, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это.

— Черт возьми, что эти сорняки тебе сделали? — спрашивает Талиесин, подходя, чтобы понаблюдать за моей работой.

— Осмелились существовать, — кряхчу я, выдергивая очередной сорняк. Грязь летит мне на колени. Я стряхиваю ее и продолжаю.

Талиесин бормочет что-то еще, прежде чем уйти, но я его не слышу.

Потому что шум в голове исчез. Я продолжаю работать, пока руки не сводит судорога, а плечи не начинают гореть огнем, пока солнце не скрывается за горизонтом, а луна не погружает все в тени. И когда я плетусь в дом: с грязью под ногтями, с кровью вперемешку с грязью на изодранных ладонях, злая и снова живая. Лишь тогда наконец-то я чувствую, что нашла место, которое когда-нибудь смогу назвать домом.

Мне просто нужно за него побороться.

К концу следующего дня ничего еще не исправлено, но я разделила задачи, разбив сад на зоны, которые могу приводить в порядок по очереди. Первая уже почти расчищена.

Как и моя голова.

Как будто каждый сорняк, вырванный из земли, освобождает место для новых вопросов, планов и мыслей, но все возвращается к одной и той же проблеме.

Инквизитор избегает меня.

Я ищу его и нахожу скрывающимся в своем кабинете.

— Что? — бурчит он, не удостаивая меня взглядом, не отрываясь от очередного кризиса, который он сегодня ставит выше общения с живыми людьми.

— Я хочу тренироваться. — Слова вылетают на одном дыхании.

Я не могу позволить себе передумать. Не после того, что случилось в лесу. Не после…

Его плечи напрягаются, он медлит, прежде чем наконец поднять глаза. Но он просто смотрит на меня. Изучает меня так, словно я тоже какой-то ебаный пиздец, и он не знает, с чего начать.

— Это была твоя идея. — Может, ему нужно напоминание, или, может быть, он хочет увидеть, что я, наконец, готова сдаться и сделать все, как он хочет.

Его взгляд скользит к моим рукам и фокусируется на коже, виднеющейся из-под закатанных рукавов рубашки.

— Нет, — коротко бросает он и возвращается к своим бумагам.

Мой мозг спотыкается об это одно-единственное слово, и мне приходится потрясти головой, чтобы перезагрузиться.

— В смысле? Почему нет?

— Твои ожоги еще не до конца зажили. — Он откидывается в кресле и скрещивает руки на груди, челюсть сжата, идеальные губы готовы нанести следующий удар.

Ублюдок.

Я упираюсь руками в его стол и свирепо смотрю в ответ.

— Я в порядке.

Я пользуюсь мазью. Мне больше даже не нужны повязки. Да, кожа все еще тонкая и розовая, и осталось несколько волдырей, но нет ничего такого, что мешало бы мне поднять меч.

— Они не в порядке. — Он кивает на мои руки, затем возвращается к работе. — И я не вложу клинок в твои руки, пока они не заживут.

К щекам приливает жар.

— Ты сказал мне заслужить ответы, — говорю я. — И как мне это сделать, если ты даже не смотришь на меня дольше минуты?

Инквизитор поднимает голову и нарочито внимательно рассматривает меня. Его лицо — маска того самого раздражающего самообладания. Но когда его взгляд доходит до моих рук, он прищуривает глаза и хмурится.

Я опускаю взгляд на кровавые порезы и царапины, покрывающие тыльную сторону ладоней, на грязь, въевшуюся между пальцами. Немного грязи упало и на его Очень Важный Стол. Я отстраняюсь и прячу руки за спиной, но не извиняюсь.

Некоторое время он молчит, а когда, наконец, заговаривает, в его словах проскальзывает тихое рычание:

— Что ты с собой сделала?