Страница 24 из 27
Вначале позвольте вам рассказать, что происходит прямо сейчас. Я стою возле одного из шкафов. Все его полки сложились вокруг центрального столба, как лепестки цветка ночью. Но сейчас разгар дня, Бен, – рассеянный свет просачивается сквозь купол. И да, каждый шкаф здесь закрылся, словно бутон розы. Каждый. Это произошло, так понимаю, когда я спал. Шары над головой – все три в люстре – не светятся, мертвы, и только покрылись пятнами, словно яйца динозавров. Я не знаю точно, когда они потухли. И ещё кое-что – «книги глаз» сейчас не работают. Я повозился с двадцатью или даже с тридцатью, держа большой палец на язычке пониже «глазка», но ничего не произошло – не засветился ни один цвет, даже проблеска не было.
Сейчас днём пагода как мёртвая. И к этому нечего добавить. У меня такое чувство, что она не оживёт, пока Денебола не закатится, и на БоскВелд не ляжет тьма, словно тень от смятых крыльев хяри.
По поводу Холостяка – в коконе – вы хотите знать, что с ним случилось. Вчера. И опять я точно не знаю. В течение ночи отвес, из которого он сделал петлю и повесил себя на нём высоко над полом пагоды, а хяри обматывал его в фальшивый шёлк из собственных кишок, удлинился настолько, что прошёл через кольцо канделябра и сейчас не достаёт до пола всего несколько футов. Полагаю, он сам собой удлинился. (Смешок) Прикидываю, что между полом и нижним краешком «куколки» Холостяка едва ли можно поставить табуретку. Даже подставку для ног… и теперь этот неуклюжий кокон висит в дневном сумраке этой комнаты и медленно, медленно поворачивается – сперва направо, а потом налево, словно сбившийся с пути маятник в старинных дедовских часах. Так что теперь это, Бен, не что иное, как Биг Бен из мускулов, а всё это здание – большие часы. Вы можете услышать, как они тикают, отмечая движение БоскВелда по орбите. Послушайте…
Что касается хяри, то он присел там – на самом верхнем уголке кокона, где торчит конец тесьмы, – качается, похоже, на мумифицированной голове Холостяка, как раньше ездил на его плече. Каждый раз, когда завёрнутое тело качается в мою сторону, мне кажется, что хяри оценивающе рассматривает меня, словно примеряется. Был бы у меня пистолет, я пристрелил бы эту мерзкую тварь – клянусь, что я сделал бы это. Даже если бы в результате этот храм расползся бы по швам, обрушившись мне на голову, а каждый шкафчик вместе с «книгами глаз» распался бы на мелкие кусочки. Так что помоги мне в этом – я ведь, вероятно, и поэтому, не взял сюда с собой ни обычный пистолет, ни лазерный, ни световое ружьё. Прямо сейчас маленькая бестия нервно дёргает шёлковую мембрану, расцепляет свои крылья и трясёт их кончиками – я думаю, парни, что-то интересное тут должно произойти, дайте мне несколько минут, только несколько…
(Позже) И в самом деле произошло. Хяри двигается вниз по своей собственной не пойми какой траектории по этому кокону, укрывшему Холостяка. Спускаясь, своими ногами он отрезает кусочки мембраны, передают их в руки и поедает. Именно – поедает. Я всё задавался вопросом, чем этот маленький негодяй питается, и это, очевидно, ответ на него – он питается оболочкой метаморфозы вождя Асади, коконом его невольной трансформации. Полагаю, эта фраза звучит слишком философски, но я не могу отделаться от мысли, что хяри поедает прежнего Холостяка. Он движется словно краб по спирали, и, да, этот путь точно соответствует спирали железной лестницы пагоды, при этом яростно пожирает куски, которые оторвал.
Зверь сейчас находится в углублении груди Холостяка, и я могу видеть голову своего старого друга – точнее очертания его головы. Я говорю очертания, потому что кокон на голове съеден, и осталась только тоненькая молочная плёнка. Она облегает его лицо, словно тонкий капюшон. Она влажная и дрожит, и сквозь неё я вижу посмертную маску его лица.
Бен, Бен, ты же не будешь требовать от меня, чтобы я остался здесь и смотрел всё это до конца. Передай остальным, чтобы не ждали этого от меня. Богиня ксенологии – самая настоящая сука, и она слишком много раз надо мной издевалась. Меня тошнит от всего этого. Отвратительно, хуже, чем прошлой ночью. В храме стоит запах, напоминающий смесь гниения, экскрементов и выделений различных внутренних желез – я не знаю, что…
(Рвотный звук, а потом быстрые шаги, напоминающие бег).
4 ЧЕЙНИ (голос тонкий, но добродушный): Мы снова в Диком лесу. На открытом воздухе. Среди поющих листьев, танцующих лун, сверкающего ветерка и ужасной влажности. У меня от всего этого нос течёт. Но после проведения одной ночи в холодильном складе Асади и одного дня с выворачивающимся желудком из-за того, что склад превратился в склеп, такая влажность – сплошное удовольствие. В самом деле. Пусть мой нос течёт, как ему вздумается и столь же быстро, даже если я не знаю, куда, чёрт возьми, направляется это лицо, по которому из данного носа течёт. Правда, мы движемся совсем не так быстро, как течёт из моего носа – даже медленно. Мы – это я и Холостяк с хяри. Мы никуда не спешим.
(Оценивающе) Сейчас я чувствую себя хорошо. Ужас сегодняшнего дня испарился. Не знаю, почему мне стало плоховато. Хотя таким уж больным я не был, и мне следовало остаться и досмотреть всё до конца. Я ведь явился сюда, чтобы всё понять и увидеть. Но просто, когда запах стал невыносимым, мой организм оказался на пределе, и пришлось выскочить оттуда. Я бросился к выходу, толкнул тяжёлые двери и сбежал по ступенькам вниз. Солнечный свет усилил мою тошноту, и я не смог быстро вернуться в пагоду, Бен. Поэтому я так и не знаю, каковы были обстоятельства освобождения Холостяка из кокона. Как маленький мальчик, ждущий открытия библиотеки, я сидел на ступеньках, обхватив голову руками. Я чувствовал себя плоховато. Даже больным. Это было не просто эмоциональное потрясение. Но сейчас я чувствую себя лучше, и эта ночь с мерцающими на небе, словно колотые льдинки, звёздами воспринимается, как мой хороший друг.
(Задумчиво) Хотел бы я уметь ориентироваться по этим звёздам, но я не умею. Эти созвездия по-прежнему незнакомы для меня. Может быть, мы возвращаемся на поляну. Может быть, мне удастся завтра забрать твою посылку. Я вижу, что чувствую себя хорошо, чтобы сделать это.
Холостяк идёт впереди меня, и хяри сидит на его плече. Я знаю…
(Шум ветра и листьев подтверждает слова Чейни, что они находятся вне храма на свежем воздухе).