Страница 15 из 27
… Думаю, мой крик некоторых из них потревожил. Они явно вздрогнули. Но они, эти каннибалы не смотрят на меня, потому что они не могут признать подобного себе, ибо у них слишком неопределённое мнение о себе самом. Каннибал всегда боится, что припишет себе больше значимости, чем он заслуживает. При этом он обнаруживает – в момент ужасного откровения – откуда будет взята следующая еда. Он знает, откуда она приходит и поэтому всегда испытывает страх.
Да, да, я отнёсся к этому по-философски, но я чуть ранее вам сказал, что эта статья редактора, а не корреспондентский репортаж. В таких вещах не следует ожидать глубоких мыслей. Копать неглубоко и использовать уклончивые рассуждения. О'кей? Я не хочу никого разочаровывать.
Как результат (я продолжаю) каннибалы являются вопиющими шизофрениками в живой природе. Дихотомия между двумя самодостаточными личностями сияет таким чистым медным светом, как Денебола на рассвете. Модель ассоциативного мышления в течение дня и компульсивное расстройство ночью – так они убегают от себя – думаю, это подтверждает мою интерпретацию дихотомии их души. Кто ещё может так заблуждаться, как каннибал? Любая его попытка достичь единения с себе подобными приводит к ещё большему отчуждению от самого себя.
То же самое и с Асади, то же самое и с…
Чёрт возьми, я согласен! Я говорю одновременно и умные и глупые вещи… Но как здесь жарко, а они меня игнорируют. Они ходят и ходят мимо меня, мельтешат вокруг, словно заведённые картонные куклы… И Тёрнбулла нет среди них, его нигде здесь нет – его зарезали и съели. Зарезали и съели – вы услышали это? С тем же безразличием, с каким мы отравили Итури и изгнали проживавших там людей. Смерть Тёрнбулла, люди с базового лагеря, и… нет больше пигмеев, нет больше пигмеев, нет больше пигмеев…
Ритуал Смерти и Посвящения
Из окончательного варианта единственного законченного раздела этнографического исследования Игана Чейни:
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ – СМЕРТЬ. На 120-й день старый вождь, которого я назвал Эйзеном Другим, заболел. Поскольку болезнь случилась спустя несколько дней после того, как он объелся во время «пиршества», я посчитал, что она не связана с длительным его воздержанием до этого. Я по-прежнему продолжаю так считать. В течение пяти дней он ничего не ел, тогда как остальные Асади отказались соблюдать его пост и поедали листья, коренья, цветы, кору и сердцевину деревьев – всё, что могли найти и всё, что они ели до ритуального празднества. Они игнорировали старого вождя и его хяри практически так же, как они игнорировали меня и Холостяка. * *
* * К этому законченному исследованию прилагалось несколько сносок. Все они принадлежат моей руке. Томас Бенедикт.
Болезнь Эйзена Другого изменила модель поведения Асади на поляне, изменила куда сильнее, чем предыдущие его появления на ней. После полудня в первый день своей болезни он внезапно встал со своего места в центре поляны и издал ужасный гортанный всхлипывающий звук, которым шесть дней назад он позвал Асади на пиршество.
Я выбежал из своего навеса.
Асади отошли от старого вождя, перестали бесцельно волочить ноги и большими глазами, напоминавшими блюдца, уставились на него, при этом на всех застыл один и тот же цвет. Всё замерло буквально на мгновение. Затем всасывающие звуки сменились судорожным урчанием. Когда я выбежал на поляну, я увидел согнувшегося в поясе старика, который держал над головой руки и очень тяжело дышал. Мне показалось, что он сейчас извергнёт в пыль все свои внутренности. Я отвернулся, смущённый этим зрелищем, но так как все Асади продолжали пристально, как зачарованные, смотреть на старика, я обернулся, чтобы увидеть очередные проявления их культуры. Именно в этот момент, а не в какой другой, я заслужил получение Почётной Ленты Оливера Бов Орм Фрэйзера, которую и вручила мне Академия.***
*** Этого предложения не было в подготовленном варианте. Иган Чейни никогда не получал эту награду, хотя я уверен, что он её заслужил. По словам Президента Академии Айзека Уэллса, кандидатура Чейни не рассматривалась и не рассматривается на эту премию.
Хяри взлетел с плеча старого вождя и махал крыльями в сонном воздухе, словно разломанный ветром зонтик. Я никогда ещё не видел, чтобы он летал – я вообще очень удивился, что он может летать. Его неуклюжее хлопанье крыльями возбудило и без того взбудораженное население поляны и мы вместе смотрели, как хяри взлетел над деревьями, покружил над поляной, а потом угрожающе нырнул к ветвям деревьев на западном её крае. Старый вождь и сотрясающие его тело судороги, казалось, были забыты. Каждая пара тусклых глаз следила за неуверенными манипуляциями хяри в воздухе. А он стремительно падал, с шумом махая крыльями, на тот раздвоенный насест на дереве, где нередко сидел Холостяк.
Но Холостяка там не было. Где он сейчас был, я не знал.
Хяри с трудом пробился сквозь ветки, опять взлетел, выбравшись из джунглей, и подлетел в слепой преданности к своему хозяину. Я подумал в этот момент, что, наконец, он поест, и его едой станут рвотные массы Эйзена Другого. Я ожидал, что голодное животное наброситься на них, но этого не произошло. Он каким-то образом удерживался наверху, хлопая крыльями, и ждал, когда старик прекратить изрыгания.
И когда старый вождь полностью опустошил себя и упал на колени, на изрыгнутое им набросился не хяри, а бесстыжие соратники старика.
Теперь я и думать не думал возвращаться под навес. Моё любопытство подавило отвращение, и я внимательно следил за тем, как Асади уносили наполовину переваренные, но ещё твердоватые куски, словно драгоценную реликвию. Не было никаких драк, никаких размахиваний, никаких оскорбительных переглядываний. Каждый просто выбирал свою реликвию, уносил её недалеко в джунгли и прятал в укромном местечке на хранение.
В течение этого торжественного времени хяри быстро взбивал воздух тяжёлыми крыльями над Эйзеном Другим, а какой-то неизвестный мне Асади нежно поддерживал старого вождя за гриву. Когда все унесли с собой по куску изрыгнутой плоти, слуга вождя вынес его из места со священной рвотой, а хяри опустился на своего хозяина. На этом новый ритуал закончился.