Страница 17 из 126
— Странно было бы не понять. Да я уверен, что в какой-то форме дошло до него и прямое горбачёвское указание на сей счёт. В любом случае, было такое указание или нет, карьеристский нюх Ельцина не подвёл. Подтверждением верности начатого им в столице «кадрового курса» становится выдвижение в феврале 1986 года первого секретаря Московского горкома кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС.
— Приятный знак, так ведь?
— Ну да. Но не забудем, что его предшественник был членом Политбюро, и нет сомнений, что Ельцин думал о том же. Да вообще, о гораздо большем для себя он думал, а ситуация в стране и партии, то есть объявленная «перестройка», усиливала надежду и разжигала внутренний карьеристский огонь.
— Я тоже так считаю. Вот после избрания Гор бачёва Генеральным секретарём ЦК КПСС Ельцина в апреле 1985-го переводят из Свердловска в Москву. Казалось бы, радоваться надо. Но я уверен, что предложенную ему должность в ЦК — заведующего отделом строительства — он воспринял поначалу с недовольством, а согласился на неё лишь как на весьма временную.
— Потому уже в июне 1985 года его возводят в ранг секретаря ЦК. Правда, опять по строительству. И это в то время, когда Горбачёв из Ставрополя, такой же по предыдущему партийному рангу, как он, поставлен во главе всей партии, всей страны. «Какой-то Горбачёв, — неоднократно заявлял Ельцин в узком кругу. — Да я руководил областью в десятки раз мощнее, мно-гопрофильнее и важнее!»
— Думаю, в то время несомненно это стало доминантой ельцинской психологии. Как раз тогда, буквально через несколько дней после перевода его в Москву, состоялся у меня очень памятный телефонный разговор. Надо сказать, к тому моменту у нас в «Правде» была подготовлена беседа с Ельциным, для чего в Свердловск специально выезжал наш корреспондент Анатолий Золин. Но это была беседа с первым секретарём обкома о делах в области, а Ельцин-то оказался уже на другом месте. И вот как редактор «Правды» по отделу партийной жизни и член редколлегии звоню ему, чтобы объясниться.
— А не забыли поздравить его с должностным повышением?
— Как же, начал с этого.
— И что?
— Если бы вы слышали, в каком тоне последовала вдруг ответная реакция. Изъявление раздражения и недовольства! Дескать, повышением он происшедшее не считает. Когда же, извиняясь, я стал объяснять ему, что подготовленную беседу мы напечатать не сможем по причине перемещения его на другую должность, он и вовсе взорвался. Кричал, требовал, угрожал…
— То есть суть его вам раскрылась?
— Знаете, я думал не только о стиле ельцинского руководства, про который кое-что уже слышал. Поразила меня мелочность его. Ведь скандал такого накала он закатил только из-за того, что не будет опубликован один его разговор с журналистом.
— Э-э, вы недооцениваете, что значило для карьериста лишний раз появиться в главной газете страны. Очень весомый вклад в престижную репутацию «наверху»! А Ельцин же этим постоянно был озабочен. Приведу некоторые существенные штрихи из периода его становления.
Например, чутко понимая значение идеологии в советском обществе, он, ещё будучи студентом, овладевавшим строительной специальностью, постарался заявить о себе как о некоем уникальном, особом человеке в смысле интереса к марксистско-ленинскому учению. Согласно воспоминаниям однокашников, купил себе Собрание сочинений В. И. Ленина и таскал отдельные тома его по учебным корпусам и общежитию.
— Демонстрировал себя как необыкновенно глубокого ленинца?
— Конечно. И перед товарищами, и особенно перед преподавателями, руководством института. На семинарах и конференциях по общественным наукам вёл себя повышенно шумно, а если вступал с кем-нибудь в дискуссию, то пренебрегал корректностью и даже нормами приличия. Эдакий рьяный борец за истину…
— Результат был?
— Молва о его убеждённости, принципиальности, преданности идеям социализма и коммунизма дошла в конце концов до партийных органов города и области. Многие, вспоминая то время, считают, что именно благодаря этому он после окончания института был оставлен на работе в Свердловске, причём в одном из ведущих строительных трестов.
— Насколько я знаю, и далее эта лицемерная, показушная «идейность» продолжала исправно работать на ельцинскую карьеру.
— Тоже многие об этом свидетельствуют. Впрочем, достаточно почитать его выступления на пленумах и съездах КПСС, когда он был первым секретарём обкома, чтобы убедиться: выражение идейной верности марксизму-ленинизму хлещет у этого оратора через край.
— Вернёмся к его отношениям с Горбачёвым. Они, эти отношения, ведь резко делятся надвое, не такли?
— Да. Сперва всё было абсолютно в русле партийной карьеры, которую Ельцин усердно и хитро выстраивал, а Горбачёв в нужный момент его поддержал, поставив на нужное место. Это, прямо скажем, было в интересах обоих, и Ельцин доверие оправдал.
Горбачёвская программа работы с кадрами свелась к лишению должностей старых, не обязанных ему карьерой руководителей и замене их «своими», которым следовало помнить и ценить, кому они обязаны возвышением. Ельцин сам стал одним из таких «своих», а главное — безоглядно повёл в Москве начатую Горбачёвым кампанию.
— Надеясь тем самым не только закрепить, но и развить собственную карьеру
— Судя по всему, это буквально не выходило из его головы. А когда он понял, что стиль руководителя «нового типа» требует большего демократизма, немедленно постарался вести себя на людях соответствующим образом. Ездил на трамвае и в метро, посещал как рядовой покупатель магазины, появился на приёме в районной поликлинике…
— И ведь удивительно, что сразу пошли разговоры об этом. Чуть ли не с восхищением: вот он какой, но-вый-то первый секретарь.
— Да он же всё и сделал для того, чтобы разговоры пошли! Это была обыкновенная показуха, предварительно во всём организованная. Достаточно сказать, что поход его в районную поликлинику сопровождали почти 200 журналистов. Они призваны были фиксировать происходящее в подробностях и, конечно же, затем расписали как пример «борьбы с привилегиями».