Страница 13 из 126
Именно в условиях неопределенности, ухода от реальности появились сначала внешне привлекательная, но абсолютно никчемная идея, формулированная (подсказанная) помощниками — концепция нового политического мышления. Горбачев стал считать ее своим открытием, своим творческим достижением. По сути, эта концепция олицетворяла непомерные претензии на принципиально новый, исключительно новаторский подход к решению актуальных и неотложных внешне- и внутриполитических проблем. Что касается внешнеполитических проблем, то эта идея была связана как с попытками завершения холодной войны, так и с ее следствием — сокращением гонки вооружений. Это нашло отражение в идее строительства «общеевропейского дома», повлекшей за собой беспринципные, масштабные решения, как отстранение СССР от политики и дел социалистических стран, сомнительный договор об уничтожении ракет средней дальности, поспешные акты о ликвидации Варшавского договора (но не НАТО, хотя это в словах Горбачева предполагалось и даже обсуждалось на переговорах). Внешняя политика СССР превращалась в односторонние уступки под лестные разговоры о «мудрости» нового руководства СССР, пошедшего на беспрецедентную сдачу принципиальных позиций. Другая идея — общеевропейский дом («от Ванкувера до Владивостока») — сама по себе была достойна того, чтобы попытаться реализовать ее в международной политике. Но как это мыслилось осуществить? Это было спонтанное решение, принятое без всякого совета с компетентными людьми, специалистами своего дела, не только обладавшими фундаментальными знаниями, но и имевшими огромный опыт дипломатической работы, умения вести переговоры с опытными оппонентами (противниками). Но Горбачев предпочитал игнорировать таких советчиков, но зато опирался на свое «независимое и компетентное» решение, да на своего выдвиженца — Э. Шеварднадзе, которому была предназначена роль пересмотреть всю внешнюю политику СССР, хотя он разбирался в ней на уровне обычного провинциального партработника, советского обывателя, ни разу не соприкасавшегося с внешней политикой иностранных государств. Именно Горбачев и Шеварднадзе, ничтоже сумня-шеся, не имея мало-мальски опыта в дипломатических делах, приняли решение о ликвидации Германской демократической республики, согласившись на минимальные сумму «отступных», на скоропалительную эвакуацию советской армии из территории ГДР. В результате многие воинские части были выброшены в буквальном смысле в чистое поле. С этого момента, как вспоминает канцлер ФРГ Коль, «мы поняли, что наш партнер по переговорам не стоит на высоте проблем, которыми ему приходится заниматься» (Дробан, 2007).
На этих переговорах был допущен огромный стратегический просчет: Горбачев и Шеварднадзе вели дискуссию о том, что в состав НАТО не войдет объединенная Германия, что НАТО не будет претендовать на свое расширение за счет ликвидируемого Варшавского договора. В процессе обсуждений и американцы, и европейцы согласились на возможность обсуждать это предложение. Удовлетворенный таким оборотом дискуссии, Горбачев не обратил на «мелочь» — записать согласие в официальный документ. Каково было удивление самого автора этого грандиозного дипломатического провала, когда альянс стал распространяться на страны бывшего социалистического блока. По словам Горбачева, ФРГ, США и другие западные страны после воссоединения Германии в 1990 г. обещали ему и «всему миру» и это зафиксировано на аудиозаписи переговоров, что «НАТО не продвинется на Восток ни на один сантиметр».
Горбачев гордился и тем, что он был инициатором идеи коллективной безопасности. Даже после полного провала и этой внешнеполитической инициативы Горбачев до сих пор пытается выдать себя за провидца и учить других, как надо или не надо было делать. При этом он стремится найти у своих политических оппонентов (Г. Киссенжера, Пауэла и др.) «начисто отсутствие конфронтационного духа» и «понимание» вносимых, в том числе и Горбачевым, предложений и суждений по ситуации в мире и о политике США. Осмысление своего провального исторического опыта инициатора нового политического мышления ничему не научило.
Не менее показательны и другие эпизоды, например, договор о ликвидации американских и советских ракет средней дальности, который его советчики и сам Горбачев именовали как блестящее достижение, ибо он был принят «на паритетных началах». Только при одном но. Советские шахты взрывались, ракеты демонтировались, а американские ракеты отвозились на склад. Как вспоминают очевидцы, только в Валдайском районе Новгородской области размещалось 40 ракетных точек, которые были взорваны (так потребовали американцы) при помощи взрывчатки от 3,5 т на каждую (Рискин, 2000, 7 декабря). От такого шага и такого решения Горбачева тщетно пытались отговорить. В 1990 г., в стране, владевшей крупнейшей армией в мире, было добровольно уничтожено более половины обычных вооружений, лучшие танки и самолеты. В целом СССР уничтожил больше ракет и вооружений, чем США, что никак не оправдывало тех уступок, на которые шел Горбачев в стремлении «сломать стену между Востоком и Западом» (Уткин, 2006).
Все это позволяет сделать вывод, что в результате деятельности Горбачева произошло превращение СССР из активного субъекта внешней политики в ее жалкий объект, которым манипулируют извне.
Не менее показательны претензии и амбиции на внутреннем поле. А их было более чем сверхдостаточно. Сначала Горбачев выглядел обычным очередным генсеком КПСС, не лучше и не хуже предшественников. Однако вскоре он решил избавить страну от некоторых пороков, предложив стране самые разнообразные инициативы, на его взгляд, имеющие колоссальную теоретическую и политическую ценность — политику «гласности» и «соблюдения прав и свобод человека», что увенчалось концепцией общечеловеческих ценностей. Конечно, признание свободы слова в виде «гласности» сыграло значительную роль в освобождении общественного сознания от пут многочисленных запретов, часто надуманных, абсурдных, примитивных и убогих, но имевших большое влияние на атмосферу советского общества. Но эта свобода постепенно обернулась огульным отрицанием всего того, что было накоплено на предшествующих стадиях развития советского общества. Причем эта критика набирала темпы, превращаясь в то, что гласность стала означать вседозволенность.