Страница 87 из 129
Глава 22 Бой
Брест
15 июля 1762 года.
Пыль стелилась по дороге, поднималась под копытами, оседала на мундирах, на лицах, на стволах ружей, и казалось, что вся земля вокруг Бреста состоит из одной только пыли — серой, горькой, въедливой. Июльское солнце пекло нещадно, и пот стекал по спине, но никто не замечал — все привыкли. За полтора месяца похода от Киева до сюда мы привыкли к чему угодно: к пыли, к ночёвкам в поле, к сухому хлебу и солонине, к тому, что сапоги стирают ноги до кровавых мозолей, а наутро нужно снова садиться в седло и ехать.
Но сегодня было иначе. Сегодня мы подъезжали к Бресту, и воздух здесь звенел иначе — не как в чистом поле, а как перед грозой, когда всё вокруг затихает и даже птицы замолкают, ожидая первого удара грома.
Роща, где мы остановились, была редкой — сосны росли на расстоянии друг от друга, ветер свободно гулял между стволами, шевелил хвою, и от этого казалось, что даже деревья прислушиваются к тому, что сейчас решается. Земля здесь была сухой, покрытой рыжей хвоей и мелкими шишками, и запах её — смолистый, тёплый, тревожный — мгновенно въедался в ноздри.
— Ну вот и Брест, — сказал Суворов, останавливаясь у грубо сколоченного стола, на котором лежала карта. — Дожили. — Он произнёс это спокойно, без бравады, но в его голосе была та особенная нотка, которая появлялась у него перед боем — не возбуждение, не страх, а сосредоточенность, острая, как лезвие.
Я стоял в полутени сосен, и воздух здесь был густой, будто пропитан ожиданием. Вокруг стола собрались те, кто должен был решить судьбу города за несколько часов: Суворов — командующий ударной дивизией, Юсупов — всегда сдержанный, всегда точный, Бек Черкасский-старший — седой, с лицом, изрезанным шрамами и годами, с глазами, которые видели больше, чем все карты мира, Шешковский — тихий, но с взглядом, от которого хотелось отвести глаза. И Анна — рядом, чуть позади, но не в тени. Её рыжие волосы, собранные в тугую косу, блестели в косом свете, и она казалась единственным ярким пятном в этом серо-зелёном мире.
Суворов водил по карте пальцами — не гладил, а будто прощупывал каждую линию, каждый изгиб реки Мухавец, каждый холм, каждую дорогу, каждый овраг. Его пальцы, крепкие и жилистые, знали эту карту наизусть, но он всё равно проверял, будто не доверял бумаге.
— Поляки стянули силы к Бресту, — говорил он, не повышая голоса, но так, что каждый в кругу слышал каждую букву. — Кавалерия и пехота. Около десяти тысяч. Хотят подавить город, пока там ещё есть жизнь. А жизнь там есть — люди старшего Черкасского и Шешковского поработали. Народ хочет в Россию. Это не просто мятеж, это ожидание.
Бек Черкасский-старший кивнул, и в этом кивке было больше, чем в любой речи. Его люди — разведчики, агенты, доверенные лица — провели в Бресте и окрестностях не один месяц. Они говорили с купцами, с ремесленниками, со священниками, с городскими старшинами. Они знали, кто за Россию, кто за Польшу, кто выжидает, и кто просто хочет, чтобы его оставили в покое. И сейчас старший Черкасский молчал, что было лучшим подтверждением: разведка сделана чисто.
— Ждут, — повторил Суворов. — И если мы не придём — их перебьют. Не всех, конечно. Поляки не дураки, им нужны рабочие руки. Но тех, кто поднял голос, кто посмел сказать «мы русские» — тех уберут.
Я не смотрел на карту. Я смотрел сквозь неё. Вижу не линии и точки, а движение: как полки выходят на рубежи, как пыль поднимается под копытами, как первые залпы рвут тишину, как крики смешиваются с лязгом стали, как люди бегут — кто куда — и как над всем этим висит одно слово: «Россия». И в этом видении нет паники — только чёткая последовательность шагов.
— Значит, нельзя тянуть, — сказал я. — Если ждут — нужно прийти сейчас. Завтра, самое позднее — послезавтра.
Суворов кивнул, будто ждал этих слов.
Юсупов заговорил — сдержанно, точно, как всегда, ни одного лишнего слова:
— Если мы ударим в лоб, поляки успеют закрепиться в предместьях. Город сожгут, людей погонят впереди себя как щит. Это не победа, это бойня. А мы не за тем пришли, чтобы город стал пепелищем.
Николай Юсупов — тёмноволосый, среднего роста, с лицом, на котором ирония жила как постоянный гость — говорил тихо, но каждое его слово ложилось на весы. Он не любил грубую силу, хотя в критический момент был способен на решительность. Его стихия — переговоры, культура, контакты. Но здесь, на подступах к Бресту, он был военным, и это чувствовалось в каждом его слове.
— Николай прав, — сказал Бек Черкасский-старший. Его голос был хрипловатым, прокуренным, и в нём жила та особенная тяжесть, которая бывает у людей, видевших слишком много. — Лобовая атака — это для дураков. А мы не дураки. — Он хмыкнул, и в этом звуке было столько прожитых лет, что он звучал весомее любой речи. — А если обойти? У них фланги открыты. Они думают, что крепость — это стены. А крепость — это скорость. Мы зайдём с двух сторон, отрежем от города, и пусть сидят в поле без подвоза и без подкрепления.
Шешковский добавил тихо, но так, что слышно всем:
— Разведка говорит: у них нет единого командования. Каждый полковник тянет одеяло на себя. Один хочет штурмовать город, другой хочет удержать позицию, третий вообще ждёт, что произойдёт, чтобы примкнуть к победителю. Это их слабость.
Я посмотрел на Шешковского. Этот человек умудрялся выглядеть незаметным, будто серая тень, но его глаза — цепкие, холодные, ничего не упускающие — выдавали его с головой. Именно его люди работали в Бресте с самого начала: заводили знакомства, собирали слухи, находили тех, кто готов был говорить. И именно его люди сообщили о волнениях в городе — не о стихийном мятеже, а о тлевшем годами желании вернуться в Россию, которое теперь, когда императорская армия подошла близко, начало разгораться.
— Хорошо, — сказал я. — Обход. Две группы. Кто командует северной?
— Я, — ответил Суворов без колебаний. — Преображенцы и Семёновцы — с севера. Обходят город, перекрывают подступы. Измайловцы и Астраханцы — с юга. Пехота и артиллерия — во втором эшелоне, разделены между двумя группами. Кирасиры — с южной группой, драгуны — с северной. Гусары — на охрану тылов. Степняки — дальняя разведка, казаки — ближняя.
Он снова водил пальцами по карте, и его голос становился всё чётче, будто он не говорил, а вырезал слова из дерева: