Правнук Петра

Глава 15 Мы выступаем

Дивизия стояла на плацу в холодном мартовском воздухе.

Снег под ногами был серым, утоптанным тысячами сапог и копыт. В низинах он уже темнел от воды, а там, где утром подморозило, хрустел так громко, будто сама земля напоминала: зима ещё не ушла и дорога лёгкой не будет.

Над полками висел пар от дыхания людей и лошадей.

Красные, зелёные, тёмно-синие мундиры резали белизну утра. Знамёна почти не шевелились — ветер был слабый, колючий, северный. Барабаны молчали. Люди ждали.

Суворов встретил меня у строя.

Он был невысок, сух, подвижен, и казалось, что холод его вообще не касается. Ни меховой воротник, ни плащ не могли скрыть того, что он уже внутренне был в походе. Не здесь, на плацу. Не в Петербурге.

Где-то впереди, на дороге.

— Государь, — поклонился он. — Войска готовы.

— А вы?

— Я всегда готов. Это у меня недостаток.

— Да. Опасный для окружающих.

Он улыбнулся быстро, почти мальчишески.

Перед нами стояли силы, которые должны были идти на Киев.

Два батальона Преображенского полка.

Два батальона Семёновского.

Два — Измайловского.

Два — Астраханского.

Около двух тысяч гвардейцев, посаженных на коней для быстрого перехода. Не все из них любили седло. Некоторые предпочли бы твёрдую землю, ровный строй и привычную муштру. Но они ехали и учились, потому что новая армия не могла позволить себе быть медленной.

Тридцать две пушки конной артиллерии.

Лёгкие орудия, зарядные ящики, лошади, расчёты, мастера, запасные колёса. Всё вычищено, проверено, смазано. Демидовские люди ходили вокруг лафетов с таким выражением лица, словно пушки были их личными детьми, а всякий, кто косо посмотрит на ось или ремень, немедленно станет их врагом.

И моя отдельная бригада — полторы тысячи человек.

Не личная армия.

Не игрушка императора.

Будущее соединение России.

Новгородцы императора.

Дружины Шереметевых и Долгоруковых.

Татары и ногайцы Юсупова.

Казаки Ефремова.

Люди Демидова и Строганова — при пушках, кузницах, обозе и походных мастерских.

Черкесы Бек-Черкасского.

Архангельцы Иванова.

Немцы Крайцера.

Рижане Шнайдера.

Греки и татары Кумани.

Люди Багратиона и Бакиханова.

Корейцы, русские и сибиряки Кима.

Они стояли отдельными сотнями — в разной одежде, с разным оружием, с разными лицами. Где-то поблёскивали привычные армейские штыки. Где-то виднелись сабли восточной работы, длинные пики, луки, кинжалы, карабины. У кого-то мундир сидел безупречно, у кого-то поверх тёплого кафтана лежал простой кожаный ремень.

Но уже учились смотреть в одну сторону.

Суворов подошёл ближе.

— Хорошие люди.

— Сырые.

— Да, — согласился он. — Но живые. А живого человека научить можно. Мёртвого — уже поздно.

— Сколько на подготовку?

— На всё? Годы. На то, чтобы они не мешали друг другу и понимали команды? Месяцы. На то, чтобы пройти до Киева, не рассыпаться, не перегрызться из-за дурного слова и вернуться сильнее? Уже готовы.

Я посмотрел на молодёжь.

Борис Шереметев сиял так, будто его только что назначили командовать всей русской кавалерией. Он старался держаться спокойно, но выдавали глаза — слишком живые, слишком радостные. В них уже была дорога, опасность, победа и будущие рассказы, которыми он станет мучить всех за ужином.

Ефрем держался тише. Спокойнее. Но глаза у него были настоящие, степные — уже в дороге. Он смотрел не на строй, а на расстояние между людьми, на лошадей, на запасные ремни, на положение обозов. Человек, который знает: иногда всё решает не то, как ты дерёшься, а то, сумел ли ты напоить коня и привести людей туда, куда обещал.

Георгий Багратиони стоял прямо, гордо, чуть слишком гордо. Молодость ещё не научила его скрывать желание доказать всем вокруг, что имя предков — не единственное его оружие.

Малик наблюдал молча. Он редко говорил лишнее и всегда замечал больше, чем показывал.

Николай Черкасский едва не подпрыгивал от нетерпения.

Лев Демидов проверял упряжь и лафеты, спорил с артиллеристами, потом сам затягивал ремень, потому что не доверял никому в вопросах, касавшихся металла, дерева и колёс.

Петер Крайцер уже успел о чём-то сцепиться с артиллерийским унтером. Судя по жестам, спор шёл о том, как правильно укрепить колесо на одной из повозок. Унтер был уверен, что знает лучше. Крайцер был уверен, что лучше знает всё.

Иван Иванов просто смотрел на обоз.

Как человек, который первым понял: войну выигрывает не только сабля.

Её выигрывают овёс, сухари, тёплые сапоги, подковы, бинты, колёса, крепкие мосты, своевременные письма и человек, который вовремя заметил, что у третьей роты заканчивается соль.

Я выехал чуть вперёд.

— Господа, — сказал я.

Люди постепенно затихли. Где-то перестала переступать лошадь. Где-то кашлянул солдат и тут же осёкся. Даже ветер, казалось, стал тише.

— Мы едем не завоёвывать Россию. Она уже наша. Мы едем увидеть её. Услышать. Показать, что столица помнит о тех, кто живёт дальше Невы.

Я посмотрел на полки.

На гвардейцев.

На дружинников.

На тех, кто родился у моря, в лесах, у гор, на Волге, в степи, на южной границе и за Уралом.

— Дисциплина будет. Порядок будет. За грабёж — ответите. За насилие над мирными людьми — ответите вдвойне. Мы должны прийти в города так, чтобы люди не прятали детей и хлеб, а выходили к нам сами.

Несколько голов кивнули.

Суворов коротко кивнул тоже.

— Вот это правильно, — сказал он негромко, но услышали многие. — Солдат без порядка — разбойник. А разбойник стране не служит.

Я поднял взгляд на строй.

— Мы идём не за страхом. Мы идём за доверием. А его нельзя взять силой. Его можно только заслужить.

Тишина продержалась ещё мгновение.

Потом по рядам прокатилось:

— Служим России!

Не слишком громко вначале. Но крепко.

Я кивнул.

— Скоро рванём.

И где-то внутри меня уже поднялась знакомая волна.

Дорога.

Движение.

Начало.

Тридцать первого марта мы вышли из Петербурга.

Шесть тысяч человек в нескольких колоннах.

Две тысячи конных гвардейцев.

Почти две тысячи кавалерии императора.

Артиллерия.

Обозы.

Медики.

Кузнецы.

Поварские команды.

Запасные лошади.

Связные.

Карты.

Письма.

Знамёна.