Страница 56 из 129
— Польские гарнизоны на подконтрольных землях пока не двигаются. Шляхта шумит. На сеймиках произносят речи, пишут письма, вспоминают старые права и древние обиды. Но открыто войска не собирают. Люди ждут, что вы скажете в Киеве.
— Значит, будем говорить так, чтобы услышали и в Варшаве.
— И в Стамбуле, — негромко заметил Юсупов.
— Особенно в Стамбуле.
Долгоруков поднялся и склонился над картой. Его ладонь легла на Киев, потом переместилась к северу и западу, отмечая маршруты движения.
— В Киеве вас будут ждать гусарский полк, драгунский и два пехотных. Не слишком много, если смотреть на цифры. Но достаточно, чтобы показать: это не прогулка, не охота и не торжественный выезд.
— А дальше? — Спросил я.
Румянцев ответил спокойно, будто речь шла не о границах империи, войсках и чужих интересах, а о давно распланированной работе.
— Я немедленно отправляюсь в Кёнигсберг. Приму командование местными войсками, проверю состояние гарнизонов, складов и береговой обороны. Долгоруков временно прикроет Петербург и западные гарнизоны. Люди для связи с Москвой и Киевом уже определены. Почтовые цепочки усилят.
— Хорошо.
Шереметев подхватил, не дожидаясь паузы:
— Я выдвигаюсь в Москву. Там тоже надо, чтобы было спокойно. Не внешне — внутри. Московские рода умеют улыбаться государю, но каждый при этом думает о собственной памяти, древности и праве быть услышанным. Василий Михайлович прикроет столицу. А Юсупов, если не против, поедет с вами. Заодно увидится с земляками.
Несколько человек усмехнулись.
Юсупов медленно поднял бровь.
— Разумеется, поеду. Если государь позволяет мне не только видеться с земляками, но и разговаривать с ними без лишних придворных посредников.
— Позволяю.
— Тогда по моему направлению пришли подтверждения.
Он развернул лист, исписанный ровным почерком.
— К середине мая в Киев прибудут старшины с дружинами. Казанские и астраханские татары, калмыки, башкиры, ногайцы. От младшего и среднего казахских жузов также обещаны люди. Не все, кого они могли бы выставить, но лучшие из тех, кого сочли правильным прислать. От старшего жуза — наблюдатель. Пока один.
Я посмотрел на него.
Потом — на Долгорукова.
— Сколько?
Румянцев ответил:
— Три, возможно четыре тысячи всадников. Если весенняя распутица не задержит часть отрядов. Лёгкая конница, люди привычные к дальнему переходу. Вооружение разное, но плохих бойцов среди них не ждём.
Я улыбнулся.
Аня, сидевшая рядом, незаметно сжала мою ладонь под краем стола.
Она тоже понимала, что дело было не только в числах. Люди, которых ещё недавно приучали считать окраинами, степью, дальними землями и чужими обычаями, собирались ехать не просителями и не наёмниками.
Они ехали как часть общего дела.
Черкасский сказал:
— Черкесы будут. И люди из Дагестана. Немного, но полтысячи соберём. Не на парад приедут. У каждого найдётся родня, кровь или память, связанная с войной. Но я ручаюсь за тех, кого приведу.
— Я знаю, — ответил я.
Ефремов поднялся следом.
— Казаки будут. Дон и Гетманщина — по тысяче. Сибирь, Урал, Оренбург, Волга, Запорожье и Слободы — по три сотни. Старшины и атаманы — тоже. Некоторые старые люди сперва ворчали. Говорили, что зовут их не по старому обычаю, не через привычные канцелярии. Но потом согласились.
— Почему?
Ефремов улыбнулся.
— Сказали: если сам государь едет в Киев, грех не посмотреть, что из этого выйдет.
— Здравое любопытство.
— Итого? — Спросил я.
— Ещё около четырёх тысяч. Плюс люди, которые сами пристанут по дороге, если позволим.
— Пока не позволим. Добровольцев — только через старшин, с учётом и оружием. Нам не нужна толпа, даже если она кричит правильные слова.
— Уже распорядился, — кивнул Ефремов.
На мгновение я увидел всё это не на бумаге.
Степь.
Кони, идущие широким строем под ветром.
Разные лица. Разные языки. Разные молитвы, песни, привычки, одежда и оружие.
Казачьи пики рядом с саблями татарской конницы. Черкесские клинки. Башкирские луки. Русские пушки. Гвардейские барабаны. Сибирские охотники. Люди, которые ещё недавно могли встретиться лишь в споре, на торге или в стычке на дальнем тракте.
И одно войско.
Не одинаковое.
Единое.
— Хорошо, — тихо сказал я.
Голицын, ожидавший своей очереди, выпрямился.
— Эскадра почти готова. Идёт последнее слаживание. Курсовые орудия установлены, часть уже прошла пристрелку. На кораблях пополнены запасы пороха, ядер, воды и провианта. Моряки ворчат, как положено морякам перед выходом, но это значит, что всё идёт правильно. В мае выйдем в море, доставим Румянцева к месту службы и проведём учения.
— Немного поплаваете? — Спросила Аня.
Голицын улыбнулся.
— Если позволите, государыня, постараемся, чтобы враги подумали, будто мы не просто плаваем.
— Позволяю, — серьёзно кивнула она. — Только корабли потом верните.
— Постараемся вернуть и корабли, и врагам их дурное настроение.
В зале тихо рассмеялись. Смех был коротким, но нужным. Иногда людям необходимо напомнить, что они всё ещё живы, даже когда говорят о войсках, границах и возможной войне.
Я посмотрел на всех.
На карты.
На бумаги.
На людей, которые сидели за этим столом.
Старые фамилии. Молодые лица. Люди, привыкшие получать приказ и люди, которым предстояло научиться принимать решения самим. Те, кто помнил прежнюю Россию. Те, кто уже видел другую — ещё не существующую, но возможную.
И спросил — вроде бы у них, а на самом деле у самого себя:
— Начинаем?
Тишина длилась ровно один удар сердца.
— Начинаем, — ответили они.
Я улыбнулся и сказал:
— А у меня для Вас еще пара новостей. —
Тишина повисла в воздухе, я рассмеялся и продолжил:
— Не надо так пугаться, мы просто немного забыли. Мы с императрицей, очень любим хорошие корабли. да Ань? —
Она кивнула, уже понимая, что сейчас будет, а я продолжил:
— Наш доблестный императорский флот остался без гвардейского экипажа, как то неправильно это. не находите? —
Все нерешительно кивнули, а я продолжил:
— Есть предложение, даже просьба - выделите один корабль, получше, да побыстрее, по новому вооруженный, с хорошим экипажем, пушек на сорок четыре скажем, да чтобы он был достоин своего имени..—
Голицин нерешительно спросил:
— А какого? —